Свадебные люди - Элисон Эспач

Они выходят из машины. Идут по Бельвью-авеню, и Джус останавливается перед художественной галереей.

— Фу, — говорит она. — Лучше бы папа никогда сюда не заходил.

Международная художественная галерея Уинтроп. Дверь заперта, свет выключен, но сквозь витрину Фиби различает в темноте большие полотна и блестящие рамы. Она пробует представить, как сюда входит Гэри, а за столом сидит Лайла.

— Подожди, это что, картина художника школы реки Гудзон? — спрашивает Фиби.

Джус пожимает плечами.

— Что ещё за школа реки Гудзон?

Они заходят в соседний бутик: у дальней стены Фиби замечает обувь.

— Я правда не понимаю, — говорит Джус. — У меня уже есть обувь!

Фиби смотрит на её армейские ботинки.

— Но нет обуви с открытым носком.

— Какая разница?

— В ботинках не видно пальцев.

— Ну да, потому что мои пальцы, вообще-то, — это личное.

— Боюсь, ненадолго, — говорит Фиби. — На этой свадьбе пальцы могут быть только общественным достоянием.

— А кто-нибудь когда-нибудь спрашивал себя… зачем? Почему всем так хочется смотреть на чужие пальцы?

— Джус, — говорит Фиби. — Давай я тебе очень упрощу жизнь. Тебе всегда нужна та обувь, какую велит невеста.

— Но почему? Я устала делать всё, что ей хочется.

— Просто есть такое правило.

— Какое такое?

— Ну, например: никто, кроме тебя, не имеет права высмеивать твоего отца. Перед пробежкой нельзя съедать огромный торт. И всегда нужно покупать ту обувь, какую велит невеста.

Джус впечатлена.

— А какие ещё правила ты знаешь?

— Слишком много, — говорит Фиби.

Фиби помогает Джус выбрать золотистые босоножки, которые та ненавидит не сильнее, чем саму жизнь, а себе берёт чёрные. Примеряет — и они так хороши, что она испытывает гордость за собственные ступни.

— Ну как? — спрашивает Фиби, вытянув ногу.

— Похоже на ногу, — говорит Джус. — В босоножке.

— Но тебе нравится?

— Ты прямо как Лайла, — говорит Джус. — Лайла помешана на своих ногах.

— В каком смысле — помешана на своих ногах?

— Во время пандемии она часами смотрела телевизор и отмачивала ноги в педикюрной ванночке, которую купила. А ведь это была моя ванночка. Ну, она подарила её мне на день рождения. И такая: «Да, но ты же ею не пользуешься». А я: «Ну да, с чего бы мне ею пользоваться?» Какая вообще разница, как выглядят чьи-то ноги? Она как будто не в курсе, что мы все когда-нибудь умрём.

Джус наклоняется расстегнуть босоножку.

— Ты ей так и сказала? — спрашивает Фиби.

— Один раз, — говорит Джус.

— Жестоко.

— Ну а что, это ненормально. Она помешана на том, как выглядит. Буквально часами решает, что надеть, чтобы сходить… в туалет. Столько времени впустую.

Примерно так же Фиби рассуждала в аспирантуре, когда все приходили на занятия с таким видом, словно целое утро превращали себя в постмодернистскую картину. Ей становилось легче оттого, что сама она просто носит джинсы. Но теперь Фиби уже не кажется, что этим всё исчерпывается.

— Женщину приглашают в гости ради её нарядов не меньше, чем ради неё самой, — говорит Фиби. — Это из романа Эдит Уортон.

Фиби поразила правдивость этой фразы, хотя студентам она всегда казалась поверхностной. Джус тоже.

— Ну, это просто грустно, — говорит Джус. — Нельзя приглашать человека куда-то из-за его одежды.

— Мне кажется, Уортон имела в виду кое-что ещё, — говорит Фиби. — Она хотела, чтобы мы подумали: какие тайны люди выдают выбором одежды? Например, когда нам нравится чьё-то платье или пиджак, на самом деле нам нравится что-то другое.

— Например, тело? — спрашивает Джус. — Или сколько у человека денег?

И да, да. Но нет.

— Я так понимаю, тебе ещё не случалось влюбиться в мужчину за то, что он каждый день носит один и тот же кожаный ремень, — говорит Фиби.

Джус смеётся.

— Погоди, ты влюбилась в мужчину из-за ремня?

— Мой бывший муж пришёл в нём на наше первое свидание, — говорит Фиби. — Мне запомнилась кожа: гладкая, светло-коричневая. А потом я снова и снова замечала на нём этот ремень.

Хороший ремень, сказал Мэтт, когда она наконец о нём спросила. Купил в восемнадцать лет и надеется проносить до самой смерти. И Фиби увидела всю их будущую жизнь: как этот мужчина будет беречь один-единственный ремень, как каждый вечер будет обходить дом, проверяя, заперты ли двери и стоят ли чашки в шкафу в идеальном порядке.

— Так и было? — спрашивает Джус.

— Да, — говорит Фиби.

— Тогда почему вы больше не женаты?

— У него был роман на стороне.

— А. Как у Альберта Скайлера?

— Как у Альберта Скайлера.

— Он тоже построил своей любовнице целое здание?

Фиби усмехается. Как хорошо наконец посмеяться над этим по-настоящему.

— Не совсем, — говорит она.

— Значит, ты ошиблась насчёт ремня, — говорит Джус. — Он не заботился о тебе до конца жизни.

— Нет, — говорит Фиби. — Но насчёт ремня я не ошиблась.

Фиби вспоминает последнюю ночь, проведённую с мужем: как смотрела, пока он раздевался перед сном, скатывал ремень в маленький рулончик. Вот человек, который обо всём заботится, думала она. Складывает бельё с точностью портного. Почему же с этим он тоже не мог справиться? Почему она верила, что он всегда сумеет её спасти, — словно её матка была шкафчиком, в котором все чашки стоят не на своих местах? И муж всё там переставит, если только сумеет добраться.

— Ремень показывал, каким мы оба хотели его видеть, — говорит Фиби. — Но невозможно каждую секунду быть тем, кем хочется. И ничего страшного. Такова жизнь, понимаешь?

Джус берёт свои ботинки и смотрит на них так, словно теперь они выглядят иначе.

— А что, по-твоему, должны говорить о тебе твои ботинки? — спрашивает Фиби.

Джус молчит, и Фиби боится, что девочка перестала её слушать, что всё это для неё слишком сложно, — так же она прежде боялась, что студенты перестают её слушать, когда на занятии наступала тишина. Во время пандемии их молчание было мучительно. В нём слышалось доказательство того, что они её ненавидят. Что им тоже не терпится от неё уйти.

Но не всегда Фиби так относилась к преподаванию. Когда она только начинала, ей настолько нравилось учить, что она часто жалела родителей своих студентов: им не дано было узнать собственных детей так, как порой узнавала их Фиби. У преподавателя есть особая возможность помочь студентам раскрыться. Они словно охотно верили: если Фиби задаёт вопрос, значит, он ведёт к чему-то стоящему. Как хорошо, думала она, что они так часто идут за ней. Верят, что она хороший преподаватель, а она верит, что они хорошие студенты и сидят молча не потому, что ненавидят её, а потому,