Запертый сад - Сара Харди

Всю войну и все время после возвращения Стивена она только и делала, что ждала. Она была терпелива. Но с нее довольно. Элис с силой сжала пальцы. Теперь она возьмет жизнь в свои руки.

Глава 34

Айвенс колебался – слоном пойти или конем; он внимательно смотрел на доску, но на самом-то деле думал только об Элис. Стоячие часы в столовой доктора Даунса пробили три; значит, ее поезд вот-вот прибудет на станцию в Ипсвиче, она выйдет из вагона в сером своем пальто, пройдет по платформе и перейдет через маленький деревянный мост к другой колее, по которой ходят поезда в Оукборн. Насколько вообще можно что-то понимать про другого человека, он понимал, что у нее на душе. Она была готова подарить ему свою любовь – и он на это согласился, но сам исчез, и, проснувшись, она обнаружила на кровати только записку. Она обижена; она недоумевает. А он чувствует, что недостоин такого подарка.

Он сделал ход конем, и Даунс взглянул на него с интересом скорее деловым, нежели дружеским.

– Шах, – сказал он, двигая фигуру. – Отвлекаетесь?

Айвенс неопределенно пожал плечами.

– Я понимаю, – сказал Даунс, – что от Фрейзера вы ничего особенно и не ожидали, но надежда – штука такая. Неприятно, когда ее пытаются раздавить. Я надеюсь, вы не будете возражать – он передал мне адрес лучшего специалиста в Америке, и я собираюсь ему написать. Если дело не выглядит безнадежным – кто его знает, сейчас новые исследования появляются со страшной скоростью, – можно было бы попытаться найти денег и вас туда переправить.

Вот чего Айвенсу совсем не хотелось, так это очередной порции несбыточных надежд. Дело выглядит совершенно безнадежным, это уж точно.

– Не хочу опускать руки, – сказал Даунс. – Вы ж сами всегда говорите, что терять надежду нельзя, отчаиваться нельзя.

«А принять то, что мы не можем изменить, – можно и нужно», – подумал Айвенс. Как раз в этот момент Даунс уронил ферзя, которого только что съел. Фигура закатилась под стол, и Айвенс увидел, как по лицу Даунса пробежала тень страха – тремор становится хуже, что ли? «Ему необходимо стать моим спасителем», – подумал Айвенс, пока доктор потирал пальцы.

– Вы очень добры, – сказал он, доставая ферзя из-под стола.

– Глупости, – ответил Даунс. – Мне же нужно с кем-нибудь играть в шахматы.

– Знаете, – сказал Айвенс, – леди Рэйн играет. По крайней мере, раньше играла. – «Ага, – подумал он про себя, – вот я и ввернул ее в разговор, как будто это просто светское знакомство». По Даунсу было видно, что информация произвела на него такое же впечатление, как если бы он узнал об увлечении леди Рэйн вышиванием. – Я полагаю, она неплохой игрок.

Он слышал ее голос: «Я, кажется, могу в вас влюбиться».

В этом слове была живая жизнь, утешение, радость, мир.

Какие бы обеты он ни нарушил, какой грех бы ни принял на душу, те несколько часов он жил и чувствовал, какое это чудо – женщина, которая любит его, которая может вернуть к жизни увядающие растения, которая не похожа ни на какую другую, в прошлом, настоящем или будущем. Обнимая ее, он нисколько не сомневался, что существует творец, чья любовь охватывает и их жизни, что они не просто сгусток случайностей на планете, которая мчится к забвению по своей пустынной орбите.

– Ну, Рэйнов-то мы завтра небось на крикете увидим? – сказал Даунс. – Вы знаете, что он будет отбивать первым? Феодальная какая-то традиция: хозяин поместья должен нанести первый удар. Не беспокойтесь, я гадостей про вашу паству вслух говорить не стану. – Он улыбнулся и встал, похлопав Айвенса по плечу. – Хорошо бы эта мерзкая погода слегка прояснилась.

Айвенс не собирался идти на матч. Он чем-нибудь отговорится – болезнью или службой, – потому что ему совсем не хотелось встречаться с ней на глазах у всей деревни и у ее мужа.

Ее мужа.

Он не чувствовал вины из-за нарушенной Седьмой заповеди, хотя прекрасно понимал, что мало кто из англиканских священников так легкомысленно отнесся бы к прелюбодеянию (мало кто – это тоже мягко сказано). Но его вина в другом. Надо было сказать Элис правду – почему он приходил в больницу.

«Я, кажется, могу в вас влюбиться». Отказаться от любви ему не по силам. Но если она и правда может полюбить его, скоро – возможно, очень скоро – он окажется очередным поводом для траура. Ей сейчас одиноко, а станет еще хуже. «Элис, родная моя, прости». Но в раскаянии смысла не было, и чувство вины, как он считал, лишь дает человеку иллюзию успокоения, будто его собственная боль каким-то образом исправляет причиненное им зло.

– Придете? – спросил Даунс.

– Конечно, – соврал Айвенс.

Еще один грех. Как они быстро копятся.

Но с Элис он будет честен. Он уже послал записку в Оукборн-Холл, попросил ее зайти в церковь после крикета. Завтра вечером он объяснит, что ушел, потому что, если бы остался, при безжалостном свете дня пришлось бы объяснять, как он болен. А той ночью он просто хотел быть собой – человеком, не обремененным болезнью. Чтобы его не жалели. Чтобы не превращали в объект благодеяния.

Всю неделю он пытался вообразить себе ее ответ. Может быть, она скажет – как он вечно проповедует, – что важно не то, сколько ты проживешь? И долго ли любишь – тоже не важно; главное – любить. Может быть, тогда мироздание подарит им несколько месяцев вместе. Или год… или два… три. Чудеса же случаются. Тебя будут звать любимым. Обнимать, как будто ты самое драгоценное существо на свете.

Даунс опять разглагольствовал о том, что сэр Стивен будет начинать крикетный матч. Айвенс осознал, что самым безобразным образом завидует сэру Стивену: он здоров и в прекрасной физической форме, он не боится, что вот-вот превратится в беспомощного калеку.

– Вместо всех этих реверансов, – проворчал Даунс, – лучше бы кто-нибудь уже дал ему отпор.

«Я дал ему отпор, – подумал Айвенс, прощаясь с доктором. – Я не отступил в день нашей первой встречи, когда он за чаем читал мне нотацию про зло; и на Пасху я с ним спорил. И это он еще не догадывается, как я был сдержан, как бы мог его приложить и за высокомерие, и за жестокость, и за…»

Айвенс оборвал себя, ужаснувшись собственной ненависти. По дороге домой, пробираясь сквозь серую слякоть, он думал лишь о том, как бы ему хотелось не