Дар языков - Татьяна Георгиевна Алфёрова

с «коктейлем Молотова» взрываются, ворота стоят. Неужели нападающие рассчитывают пробить ворота самодельными гранатами? Бред какой-то. Глупая детская акция протеста. Бессмысленная. Опасная. Зачем так бездарно рисковать! Они же не хотели, чтобы кто-то пострадал на самом деле, нет! Они хотели, чтобы шоу… Что? Закрылось? Занимало меньше эфирного времени? Не зомбировало зрителей?

Сергей, блокируя болезненную догадку, не позволял себе додумать до конца, хотя с первых кадров понял, кто стоит за нападением. Оставалось лишь смотреть, как взрываются бесполезные гранаты-бутылки, как дружно и неумолимо летят к маленькому агрессивному отряду безумцев несущие на щитах государственную кару охранники в высоких шнурованных ботинках. Как стреляют нападающие и охранники: друг в друга, без монтажа, в реальном времени. Насмерть.

Экран делится надвое, на его второй половине одна из камер, установленных внутри, показывает съемочную площадку реалити-шоу, практически пустую. Лишь громоздкий, как цирковой шкаф-гардероб, участник стоит ровно в центре кадра и смотрит черными глазами, что твоя кукла, не моргая, на высокий крашеный забор, за которым идет перестрелка и взрываются самодельные устройства.

Сергей тянется за смартфоном, продолжая смотреть в монитор, смахивает с журнального столика кружку с горячим чаем, обжигается, обливает смартфон. Кружка падает на пол, чай пропитывает джинсы, течет по ноге – уже не такой обжигающий, как в первый момент. Сергей не проверяет, что там со смартфоном, трет ногу через мокрые джинсы, почти не чувствуя боли от ожога, смотрит и смотрит.

Кадр больше не делится, даже амеба может рано или поздно заявить естествоиспытателю: а вот фиг тебе, не поделюсь. Глеб исчез, на экране схватка у ворот. На асфальте подъезда к распашным створкам ворот, асфальте подъезда, похожем на взлетную полосу, потому что оператор взял его крупно, снимая под неожиданным углом для выразительности, пули (наверное, пули) оставляют борозды и мелкие воронки. Камера поднимает внимательный круглый нос, фиксирует, как падают черноголовые балаклавы, падает тоненький нападающий, бегущий в первом ряду, во главе. Черная шапочка не сползает с головы, скрывает лицо, как ей и предназначено, но Сергей узнает раненого: Игорь, Гарик, брат. Крови не видно, не течет кровь ручьем по асфальту, не слышно стонов – только стрельба. Двое или трое нападавших, оставшихся на ногах, разворачиваются, бегут прочь. Далеко им не убежать, некуда. Гарик лежит неподвижно, подогнув длинные ноги, как лягушонок на теплом камне, никто не торопится к нему. Ранен? Убит?? В кадре высокий, крашенный коричневым забор как финальные титры.

Новость не повторили, так же как в случае известия о самоубийстве одиннадцати банкиров, решили, что одного раза достаточно понимающему. Может, даже многовато – одного раза.

Даша, маленькая жена брата, не отвечала на звонки ни по их внутренней связи, ни по обычной. Сергей собрался ехать в Москву.

Даша стояла на балконе над своим любимым квадратным двориком у «Савеловской». Опрятный такой дворик, изящный, гармоничный, как площадь Вогезов в Париже, где Даша с мужем так и не побывали, а Даша хотела! Их с Гариком квартира на третьем этаже, балкон тоже на третьем, что естественно. Это слишком низко для ее цели, хотя дом старый и потолки высокие. Вдруг получится? Жаль, что они такую квартиру сняли, можно было еще поискать, не торопиться так уж решительно. Это она настояла, а Гарик послушался, он вечно слушается, когда не надо.

Даша не чувствовала опьянения, хотя выпила почти целую бутылку коньяка. Ее даже не тошнило. Вот бы Гарик удивился! Ох! Вот удивится… На ветке березы, справа от балкона и много выше (счастливая ветка!), обнимались два эльфа: сам эльф и его подруга, маленькие такие, не больше голубя. В подступающих сумерках еще отчетливо было видно, как развевается на московском, пронизывающем всю страну ветру прозрачный плащ эльфийской принцессы; руки сплетались в объятиях, лиц не различить, но само собой разумелось, что эльфы целуются. Даша понимала, что это оптическая иллюзия, еще днем видела: на старой березе висит порванный целлофановый пакет, раздуваемый ветром. Соседи сверху выбросили. Откуда взялась манера выкидывать тряпки и пакеты из окна на деревья и чтобы непременно повисли на ветвях?

Даша очень хорошо и четко соображала, несмотря на выпитый коньяк, прекрасно знала, чего хочет и что необходимо сделать прямо сейчас. Подвели ноги, отказывались преодолеть ограду балкончика и шагнуть наружу. Но если не перелезать через перила, а нырнуть, как в воду, вниз головой, шансы только увеличатся! В этом что-то есть. Голова перестанет трещать, по крайней мере. Что же так трещит-то, если Даша не пьяна? Может, слуховые иллюзии начались?

Даша не успела нырнуть: тот, кто выбил дверь, шагнул на балкон, обхватил ее поперек туловища и втащил в комнату, назад. Даша услышала, как кто-то заплакал, но даже с открытыми глазами не сумела увидеть кто.

А эльфы все целовались, прозрачный плащ развевался – не снаружи, у Даши под веками.

3

Ни Рыжий, ни Максим опять Петрович даже по своим надежным важным каналам не смогли узнать подробности, хотя бы выяснить, жив ли Гарик. Словно не было никакого нападения на площадку «Дверей настежь», и самой передачи в день нападения не было. До Даши дозвониться не получалось. Сергей не стал ждать очередных сомнительных новостей, а отправился на Московский вокзал, на площадь Восстания. В Москву, в Москву.

К поездам дальнего следования открытым оказался только вход с площади Восстания, через арку. Сергей потерял время, пытаясь пройти из метро через аккуратный вокзальный двор, мимо пригородных касс. Перед входом в арку, на скупом сегменте площади Восстания волновалась толпа, сужаясь и оборачиваясь многослойной очередью перед формальной преградой из стен здания самого вокзала с полукруглым условным потолком над входом в пространство, относящееся к территории Московского вокзала непосредственно. Даже дворники там, внутри этой железнодорожной земли, на любой, самый ненаблюдательный взгляд, были иного ведомства: шустрее, но притом вальяжнее городских.

До нейтральной «чистой» территории вокзала предстояло стоять и стоять в нервной широкой очереди, принадлежащей еще Питеру, а не железной дороге. Изуродованная рядом советских архитекторов площадь Восстания безучастно занималась уличными делами: шумела троллейбусами, звенела трамваями, изредка гудела автомобилями и перегоняла толпы людей через Невский и Лиговский проспекты. Она много повидала за свою жизнь, очередью ее не удивить.

Сергей слышал, что в толпе обсуждают, как получить пропуск на выезд, полагающийся сейчас к железнодорожному билету. Очередь делилась дорогими знаниями, кого не пропустят точно, а у кого есть шансы, но он не придал значения досужим разговорам: ему было о чем волноваться по-настоящему. Такое скопление народа перед вокзалом его удивило, похоже, что-то он все же пропустил,