Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

Красивое, какое-то эльфийское, с почти острым кончиком и с аккуратным завитком мягких волос над ним. Его волосы пахнут дорогим парфюмом – всегда, и тоненькой мелодией старых книг, умных, пыльных – иногда под утро, если сквозь сон подползти и причувствоваться.

Леся, задумчиво глядя в окно, вздыхает, и я возвращаю свою мысль к ней, что-то своё обдумывающей.

– Я ухожу из большого секса. – Таким голосом на похоронах делятся добрыми воспоминаниями о стареньких, своевременно и справедливо почивших. – Остаюсь… в не очень большом и не самом стабильном моногамном домашнем сексе. Я могу своё время тратить полезней и интересней. А с этими упражнениями закончили, – произносит она уже решительно, очевидно ставя точку в каком-то своём, очень неожиданном для меня процессе. – У меня ещё один лаборант остался, хороший, робкий мальчик, не хочешь? – Словно кофточку свою отдать предлагает, но это она уже снова балуется, улыбается. – Янчик, сладкий мой, тебе не надо?

Леся опять оборачивается назад и опять замирает, глядя туда, за моё сиденье. Я слышу оттуда тихий стон и ужасаюсь:

– Ян? Ян?.. Всё в порядке? Ян?

Леся касается моего плеча, очевидно призывая не истерить. Медленно, тихо спрашивает:

– Тебе плохо? У тебя что-то болит?

– Блять, да, у меня очевидно что-то болит! – рычит сзади Ян.

– Ян, что случилось? – Несмотря на его тон, я не справляюсь с положенной мне робостью. – Ян, пожалуйста, объясни, что происходит. Что с тобой?

В ответ он стонет уже громче.

Леся снова спрашивает вкрадчиво и тихо:

– Мы можем как-то помочь?

– Оставить меня в покое. – И Лесе он снова отвечает, а моё цунами волнения накрывает вторая волна – ревности.

Я выдерживаю минут пять, но Ян опять начинает постанывать – и я снова пытаюсь восстановить контакт:

– Пожалуйста, скажи, что с тобой? Что происходит?

– Останови на заправке.

Это уже хоть что-то. Ещё через пять минут и несколько моих, в пустоту, вопросов мы останавливаемся у заправки, и Ян, взяв свою сумку и как-то странно скрючившись, даже немножко прихрамывая, уходит туда, игнорируя все наши предложения о помощи и рукой, не оборачиваясь, останавливая нас, рванувшихся следом.

Мы смотрим, как он заходит внутрь, я раздумываю, не должна я ли всё-таки побежать за ним или, наоборот, прокрасться незаметно, присмотреть, быть рядом, если понадоблюсь.

Не решаюсь.

– Часто у вас так? – говорит Леся, видимо просто чтобы хоть что-нибудь сказать, и сама, смутившись, отворачивается обратно к окну, не ожидая ответа.

Яна нет кошмарно, ужасающе долго. Двадцать, может быть тридцать тугих, медленных минут, не желающих сменять одна другую на голубом прямоугольничке автомобильной торпеды. Всё это время мы сидим молча, как будто боясь своими разговорами спугнуть что-то, навредить чему-то, что там у него сейчас происходит, – что бы это ни было. Правда, я всё-таки не выдерживаю и опускаю ненадолго козырёк с зеркальцем, чтобы взглянуть на свой нос. Теперь и правда кажется, что он непропорционально большой для моего лица.

Ян возвращается мрачный, недобрый, но уже, очевидно, победивший своих неведомых демонов – идёт ровно, уверенно. Леся, завидев его, переходит назад, освобождая ему более удобное место. Он садится молча, не кивнув ей, не посмотрев на меня. Почему-то я понимаю, что надо ехать – обратно, домой.

Затянувшаяся тишина начинает густеть, засасывая нас в свой зыбучий кисель. Через пару километров он наконец заговаривает, зло, едко, глядя прямо перед собой:

– Пока я корчился в этом сраном туалете и ждал, чтобы укол подействовал, эти суки чуть ли не выломали дверь, колотили, орали. Мрази.

У Леси в зеркале глаза круглые, как у кошки. Может, укол от аллергии? Он говорил, очень сильная на арахис, что ли… Нет, на мёд. Но мёд он точно не ел сегодня, точно. Тогда что? И откуда укол с собой? И что это всё вообще…

– И что это всё вообще значит?.. – У меня получается совсем слезливо.

Он, не реагируя на меня, продолжает цедить, глядя вперёд:

– Я мог там сдохнуть, прямо там, а они бы так и барабанили в эту дверь. Суки, уроды.

– Ян… – Чувствую, что не могу сопротивляться своему ужасу, и говорю, почти плача: – Ян, миленький, пожалуйста, объясни, что с тобой происходит.

Сзади вздыхает Леся, и я вдруг понимаю, что она это не над ним, а над моей этой слабостью, моим поскуливанием перед ним. Становится ещё отвратительней, и хочется отмотать всё обратно на час – пускай смеются, пускай шутят свои дурацкие шутки, я буду просто слушать, пускай.

Но там тоже что-то не то.

Ещё на пару часов назад, пока мы не приехали, пока она не позвонила, пока не сбилось всё это, так хорошо выстроенное, пока не появилась Алёна, пока Ян не уволился, пока…

– Представляешь, что это такое, когда тебе двенадцать, а на день рождения тебе дарят место на кладбище? – Я слышу в его голосе совсем детские и обиженные нотки, и мурашки разбегаются по моему телу, словно тараканы от зажегшегося света. Он передразнивает кого-то: – «Дорогой наш мальчик, мы не знали, что тебе подарить, и выбрали кое-что полезное». Полезное! Не кроссовки, не плеер, не книжка, не какой-нибудь идиотский робот. А место на кладбище. Хорошее место, с новеньким заборчиком, с деревянной лавочкой. Ни в чем себе не отказывай, подыхай, когда вздумается.

Я чувствую, что нас с Лесей связывает общее напряжение: она тоже знает, что сейчас надо молчать, ждать, нельзя перебивать, нельзя тревожить.

Но ещё большее, то, чему нет слова, снова связывает меня с Яном, снова возвращает меня к подножью его трона, давая право если не разделить, то хотя бы прикоснуться к тому, чего без него я бы никогда не узнала. Как будто подтверждая мои мысли, он обращается уже точно – и только – ко мне:

– Представляешь, что это такое – быть ребёнком, которого все уже похоронили? На которого смотрят даже не с жалостью, а уже заранее со скорбью, не пытаясь даже изображать веру в лучшее?

По неписаным нашим регламентам неописуемых его интонаций я догадываюсь – сейчас уже можно спросить:

– Это из-за спины, да?

– Да.

Я снова, в сотый раз за эти месяцы представляю его, кудрявого мальчика с красивыми грустными глазами, опутанного нескончаемым гипсом и болью, от которой не помогает ничего. Я прошу его рассказывать об этом время от времени, с той мазохистической страстью, с которой маленькие дети просят спеть им грустную песенку про ёжика. И каждый раз плачу, слушая про способы подшутить