Регистрация - Дмитрий Глуховский

Ну вот и написала, чтоб Ульянку про операцию поставить в известность. Но та не чухалась. Сначала Татьяна за Сашку обиделась, а через обиду все уж и пошло-поехало. Вот ведь, рассказывала: дескать, вся-то она испереживалась, а от самой ни слуху, ни духу. А я ведь ей навстречу иду, с собой готова взять, не в коттедж жить, так хоть в Москву съездить, ну а там уж как пойдет, поглядим на ее поведение. И так через себя переступила ради Сашки, чтобы его не обижать — ладно, прикипел он к этой своей манде ивановне, так и я уж не какая-то прямо ведь змеюка. Ради Сашки, да! — а ей-то на Сашку не насрать ли? Вон ведь, не наберет сама, не спросит, ни даже ответить не соблаговолит. Ну у ней-то, поди, тут пока что свои дела — небось, повеселее. А что за дела такие, чтоб даже на эсэмэску ответить оторваться не могла?

Терпела-терпела, не вытерпела. Позвонила.

Надо было уже ее голос услышать — как звучит, не криво ли?

Пи, пи, пи, пи, «Здравствуйте, Татьяна Николаевна». Опять на десятый только раз. И таким тоном, как чужие, как будто у них теперь общего дела не было.

— Что не отвечаешь?

— Да я траванулась чем-то. Суши ела вчера, вот ими, может. Лежу.

— А дома бы ела ты... Ну уж ладно. Что, к вечеру-то оклемаесся?

— Не знаю. А мы до завтра не можем подождать, Татьян Николавна?

Кто-то у нее в трубке крикнул, кто-то засмеялся. Потом ветер будто бы налетел, зашуршало.

— Кто там у тебя ржет-то?

— Да это я с открытым окном просто... Во дворе это.

Татьяна помолчала, дала еще Ульянкиной трубке подслушать, что там, вокруг. Но больше ничего не происходило, прикрыла она, что ли, трубку рукой.

— А с Сашкой что, тебе не интересно?

— Ульяна вздохнула. Подождала.

— Да все мне интересно, Татьян Николавна. Знаю я, что с ним.

— Откуда хоть?

— Он мне дозвонился.

— Когда это?

— Вчера. После вас.

Так. Без нее, без Татьяны, выходит, уже там договариваются. Сами с собой, напрямую.

— А про сегодня знаешь?

— Про операцию? Знаю.

— И поехать не хочешь?

— Я хочу, я больная просто, Татьян Николавна, — лязгнула Ульянка. — Чего сегодня-то ехать, если он пока то, пока се, пока в реанимации. Все равно же к нему не пустят.

— Все-то ты знаешь, — сердито ответила Татьяна.

— Ну я ж тоже переживаю, не только вы одна тут!

— Ладно мне! Давай лечись.

Отрубила Ульянку и стала думать. В конце-то она стала по-людски звучать, разбесилась, когда Татьяна ее вывела. Ну и поговорила с Сашкой. Хорошо, не равнодушная. Ну, отравилась сушами своими, бывает. Еще рыбу сырую она станет беременной жрать! Эх, забыла ввернуть.

Ладно. До завтра обожжет.

* * *

Что вот она до Ульяны докапывалась? Чуяла все потому что.

А сколько еще Ульяна сможет тянуть волыну? Уже там такие подозрения, что следующий раз уже, глядишь, и электрошоком ее пытать будет, допрашивать. Выцыганила себе Ульяна времени до завтра, изовралась, но выторговала — а зачем? Завтра все равно все схлопнется: все, что она там себе навоображала, все превратится обратно в тыкву, сука, все — в пыль. Приедет Татьян-Николавна и ошпаренными своими пальцами все скомкает, сломает и все себе загребет. Не надо тебе, Ульянка, другой жизни, а выкормышу твоему и никакой жизни не надо. Подавай-ка все сюда, нам нужнее. Так, что ли? А Ульяна это просто схавать все должна, получается? А с чего? Из уважения к ней, что ли? Ага.

Это, значит, все, что Ульяна вилами по воде нарисовала, отдать ей, пусть жрет? Новостройку в Одинцово, где тесная, но уютная квартирка, кухонька-комнатка? А ведь туда уже новый жилец въехал, Сашин сын, сладкоежка; Ульяна не за себя теперь старалась, не за себя одну. Она успела уже покатать его коляску по одинцовским прямым улицам, примерилась к каруселям, к песочницам, детскую поликлинику уже приметила, разведала и где «Пятерочка», и где продуктовый рынок. Уже по-другому, как местная жительница, посмотрела из-за МКАДа на зарево ночной Москвы, когда-то несбыточное, а теперь сияющее лично ей, как горящее в темноте окно — замерзшей мошке. И вот теперь, когда уже были туда маршруты проложены и тропинки протоптаны, что же, и это, и все остальное надо было похерить — только потому что Татьяна Николаевна так сказала? А она-то, а Ульяна-то когда уже будет жить?

Нетушки.

Подошла Ульянина очередь и становиться, и быть. Она долго ждала, тридцать лет ждала и не пиздела, а теперь она уже отступать не станет. Потому что следующего раза может и не быть.

Развернулась и пошла обратно к Артуру Ивановичу. Нужно было гнуть реальность, пока та гнулась.

Тот ее увидел — даже не удивился.

— Что-то еще?

— Я беременна, — сказала ему Ульяна.

— Ну вы же прислали снимок. Я как бы в курсе.

— А если он не выкарабкается? Саша. Я же обязана об этом думать. Что я тогда? Куда? Одна с ребенком.

— Понимаю, — он ей в первый раз кивнул с сочувствием.

— Распишите нас, — тихо нажала Ульяна. — Я на это имею полное право.

— А вы не слышали, да, все что я до этого? Он же без сознания...

— Распишите.

Он сначала насупился озадаченно, как бы пытаясь вместе с Ульяной найти решение этой нерешаемой проблемы. Сошлись взглядами — и дальше уже глазами друг друга ощупывали, чтобы удостовериться, что поняли друг друга. Лицо у него теперь совсем другое стало — то он будто спал, а теперь проснулся.

— Это будет...

— Да.

Он поднялся, на мягких лапах дошел до выхода, проверил дверь, закрыта ли, снова пощупал Ульяну, отвернулся от нее, встал у окна, как будто там ему интересней было.

— Ну единичка, — невнятно, затылком произнес он.

— Что?

— Единица.

— Это что значит? — растерялась Ульяна.

— Миллион.

— Да откуда у меня?.. — поразилась она. — У меня всего-то двадцать семь тысяч на карте осталось.

— Он обернулся к ней, развел руками; лицо сочувственное.

— Ну это вот столько стоит, к сожалению. А что вы на меня так смотрите? Я же не себе это забираю. Тут такое количество народу надо подключить, и всем дай, —