Регистрация - Дмитрий Глуховский

бы ночевать, а в горбольнице, под присмотром. Ладно, прикинулась им смирной, они ткнули ее толстой иглой в сгиб, врачиха была совсем девчонка, еле попала, сделали ей капельницу какую-то, стало вроде полегче. Ехать в ночь точно запретили, настрого, а завтра уж, мол, будете сами думать.

Ну вот только скорой Татьяна сдалась. Скорая все ж таки знает.

Написала Светке, чтобы брала ей на утро на самый первый, пускай даже и на шестичасовой. Включила телевизор смотреть, а там — «Давай поженимся». Тьфу ты, пропасть.

* * *

Максим рассекал на своей видавшей лучшие времена «А-шестой» мутные воды Третьего транспортного и думал: не успеет это все просохнуть, как поедут все равно прямо с утра завтра поливалки. Эти чертовы поливалки Москву с утра до ночи скребли, патологическое какое-то стремление к чистоте было у городских властей, на грани с одержимостью. Скребут, скребут, скребут... От чего они отмываются-то? Известно, от чего. От того же, что твоя жена в зарослях прячет; что ты, в самом-то деле, как болван вопросы задаешь. Давай уж: с ней по-честному, так и собой по-честному. Бюджет-то у вас семейный общий, и вопрос еще, чьих там денег больше.

Набрал Кирюхе: как второй этап собеседований?

— Слуш... Ну вообще, прямо топ. Нормальная такая тетенька попалась, то ли психолог, то ли кто... Я шучу — она смеется, сама тоже шутит... Сказала, девяносто из ста, берут, остался файнал босс... Позвонят, скажут.

— Ну... Дай бог. Поужинаешь дома с нами?

— Не, папуль... Мы с ребятами тут висим. Потом в барчик хотим, потом в клубешник. Надо же отпраздновать как-то!

— Не рано ли праздновать? Вот ты, конечно... — пробурчал Максим. — Куда только в тебя лезет... Посидел бы дома. Такая погода, а ты...

— На пенсии посижу. А ты как?

— На Трешке. Пытаюсь домой доползти. Все колом стоит из-за урагана. Держись, кстати, от деревьев подальше. Двух человек уже задавило вон... Видел в новостях?

— Окей, па.

Максим покрутил заглохший телефон в руке и бросил на соседнее сиденье.

Машины еле гребли, вода чуть не до середины колеса доставала — сливы же теперь декоративные все были, доблагоустраивались, зато центр теперь был сплошь гранитный и грандиозный. Гранит они стлали везде такого же цвета, как на Вечном огне, получалось торжественно, но отдавало воинским мемориалом; кладбищем.

В нулевых годах, когда и царь, и бояре все были молодые, пятидесятилетние, им все было нужно — большие деньги, красивые женщины, итальянские костюмы, дорогие машины, вкусная еда. Тогда и народу это все не возбранялось. Хорошие были годы — нулевые, думал Максим, хотя город весь и засран был тогда порядочно: кругом пестрые вывески, каждый пытался что-то купить и что-то продать, глаза друг другу мозолили... Зато пульсировала в Москве тогда бешеная либидозная энергия... Как и в Максиме. А сейчас — рекламу дикую поубирали, киоски снесли, вывески теперь все скромные были, буквы под цвет фасада... И вот это все... Плитка, гранит, строгость. Старость.

Марина ему объясняла, какой у них там был замысел, когда они зачищали город от лужковского базара: римейк сталинского ампира. Хотели москвичей эстетически поместить как будто в безмятежные пятидесятые, но чтобы ревущие тридцатые за этой эстетикой просматривались и считывались тоже. Надо было очистить Москву от продуктов человеческой жизнедеятельности, которые наросли как мох или раковины на проекты деятельности государственной. Надо, чтобы людишки вспомнили свое место, а то в девяностые они слишком уж зарвались.

Но замысел замыслом, а исполнено было коряво, потому что доверили, как и все остальное, ворью, а те — криворуким неумехам. Зато своим. Ну и вот результат: на картинке все вроде солидно выглядело, а на деле ни черта не работало. Миллиарды потратили на эту плитку, на этот гранит, а стоки толком не спроектировали. Вот все дерьмо в них и застревало. И во всем остальном тоже дерьма было поэтому через край.

Люди стояли в пробке покорно, молча. В девяностые бы все гудели, подумал Максим. В девяностые все спешили куда-то. А сейчас все в свои смартфоны уткнулись и терпят. То ли терпеть снова научились, то ли спешить стало некуда.

А может, подумал Максим, неработающая ливневка это, так сказать, не баг, а фича? Может, когда переделывали Москву, они намеренно заткнули сливы, чтобы уже залило уже все к херам, чтобы снова только одна верхушка Арарат-Хаятта торчала? Может, им самим это все уже опостылело?

Позвонила Марина, перебила мысль.

— Привет. Ты скоро?

— Ужинайте без меня, Марин. Тут коллапс.

— Я без тебя не буду. Я котлетки купила азбучные, прямо хорошие. Будешь парковаться — набери, я разжарю.

— Договор.

— Целую.

— И я.

Прощен, что ли то, за вчерашнюю эскападу? Словно бы прощен. И позвонила сама, и котлеты... Неужели никакой не будет расплаты? Вчера казалось, что месяц с ним говорить после этого не будет.

А с другой стороны — ну куда они уже друг от друга денутся? Какую-то цену — символическую — придется, вероятно, заплатить. Но потом все забудется, потому что некуда Марине уходить от Максима, да и Максиму от Марины уходить совсем не хочется. Называйте это любовью, если другого, более подходящего, слова нет.

На дороге валялись сломанные тополя, выли сирены опричников, застрявших со смердами в одной пробке, ментовские мигалки пыжились-тужились разогнать мрак, но в их синих отсветах огромное черное брюхо навалившегося на Москву шторма становилось только еще гуще, еще плотнее, еще черней, и истерика слипшихся друг с другом насекомых где-то внизу на земле, конечно, никак не могла его пошелохнуть.

Максим любовался тем, как небо давит его город, и спрашивал у себя: почему мы так обворожены Апокалипсисом, почему постоянно его ждем и жаждем, что это у нас за такое дурное воспитание? Все тучные годы, пока страна упивалась нефтью, прошли как в дурмане, в самозабвенном набивании брюха, а почему? Вот именно потому что каждому казалось: все это благоденствие скоро кончится, проснешься назавтра — и окажется, что это был просто сон, не может же у нас так долго быть так сладко, так что надо пихать в себя еще и еще, пока сон не развеялся. А иллюзорность с чего бы? А из ощущения ненадежности, незаслуженности этого благополучия...

Этому НЭП нас, что ли, научил тому, что семь тучных коров непременно будут забиты, спрашивал у себя Максим. Или это революция, которая все накопления в стране реквизировала? Или это еще дореволюционный у нас комплекс какой-то, убежденность в