Регистрация - Дмитрий Глуховский

— Это не за лечение. Ее не расписывают без взятки.

— Что?

— Отказываются регистрировать брак.

Его это озадачило: с какой стати вдруг за брак миллион? Нерыночная была какая-то цена. За жизнь можно столько просить, а за свадьбу?

Марина наконец повернулась к нему лицом — отрешенным. Максим хмурился, но подсказок не спрашивал. А она ждала, что он сам поймет.

— Он плохой совсем, может умереть, — продолжила она все-таки. — Хотя у нее вообще-то есть право в тот же день, как подались, зарегистрироваться. Для участников СВО такой закон есть...

— Прости, что? — Максима обожгло это прямо. — СВО? «Эс-вэ-о»? Мы это так тоже теперь будем называть, да?

— Не придирайся, Максим. Это их юридическая формулировка... Ну как ты хочешь, чтобы я сказала? Участники военных действий?

— Это не юридическая формулировка, Марина. Это пропагандистская формулировка. Мы же с тобой обсуждали это, ты не помнишь? И не раз.

— Я помню, — она закатила глаза. — Я помню, да. Что они нас принуждают называть это «СВО», потому что через язык программируют сознание... Разрешают обсуждать это только в установленных ими терминах... Заставляют принять это... Маркируют нас... Делят на своих и на чужих... Проверяют на лояльность. Потому что, если мы соглашаемся называть войну «СВО», то мы как будто уже принимаем ее нормальность. Так? Все правильно? Максим, можно ты дашь мне досказать?

— Я дам тебе досказать, если ты будешь называть войну войной.

— Хорошо. Участники войны.

— Спасибо, — цыкнул Максим.

— Ну и вот... Ей вчера отказали, сослались на занятость, а сегодня уже взятку требуют. Просто вымогатели какие-то! — Марина поглядела на него ищуще.

И вот тут дошло, дошло и накрыло. Все проявилось. Был у него в детстве случай, когда родители его в кукольный театр привели, в Образцова. И в какой-то момент свет так неловко упал, что у марионеток все лески блеснули.

Максим поковырял ранку на скатерти, пытаясь себя удержать, пытаясь не сорваться во вчерашнее. Не получилось.

— А! — протянул он. — Так она жениться сюда, что ли, приехала?

— А что тут такого? Она беременна, Максим! Приехала, да. А что ей остается делать?

— Понятно.

Он взял стакан, отхлебнул. Ледышка мелко звенела о стекло. Рука дрожит, понял Максим.

— То есть, это в гробовых все дело?

— Максим...

— Ну ты красиво все это обставила, Мариночка.

— Неправда! Я тебе все честно, Максим! Ты же знаешь, я ненавижу манипуляции...

— Ладно. Ладно, неважно.

— Нет уж, давай. Я могла бы, между прочим, сама пойти и снять, со своего счета. Но я решила, что это будет нечестно... Неправильно. Такие решения мы должны вместе...

— Вот именно! — заорал он. — Вот именно! Такие решения! Ты меня втягиваешь! Она тебя втянула, а ты втягиваешь меня!

— Максим. Речь не идет о том, чтобы вообще ей это... Мы бы просто дали ей взаймы... И она потом вернула бы нам все, как только смогла... — Марина запиналась.

— Да без разницы! Не в этом же дело! Ей давать, на это, а потом у нее же и забирать? Из этих ее гробовых?!

— Он вскочил.

— Я не хочу! Я не буду в этом принимать никакого участия, ты слышишь?! Хватит пялиться! Я всю, всю свою жизнь еле-еле, ты сама знаешь, с каким трудом выстроил, организовал так, чтобы не замазаться в этой гнуси! И ты мне предлагаешь — что?! Дать взятку, чтобы эта твоя цаца могла получить гробовые за своего жениха?! Нет, Мариночка! Нет! Ни мы с нашего счета, ни ты со своего! Нет, нет и нет! Я отказываюсь в этом участвовать! Ясно? И этот разговор окончен!

— Она беременна! Беременна, Максим! Ей нужны эти деньги! Как она будет воспитывать ребенка?!

— Беременна?! А ты уверена, что она вообще беременна?

— Максим...

— А что?! Я вот лично ничему уже не удивлюсь!

— Остановись, я тебя прошу. Давай хоть дверь прикроем...

Но было поздно. В проеме стояла Ульяна. Лицо у нее было белое. Руки скрещены на груди.

— Вам УЗИ, что ли, показать? — проговорила она. — А, дядь Максим?

— Да не надо мне твоего УЗИ! Причем тут УЗИ вообще!

Максима на секунду стыдом ошпарило, а потом сразу злой радостью, что вскроется уже хотя бы этот нарыв.

— А что тут вообще причем? — мертво сказала Ульяна.

— Послушай-ка, Ульяночка... Я не хотел тебе этого всего говорить... Может быть, Марина действительно права, и ты тут просто жертва обстоятельств...

— Да вы говорите-говорите, че уж там.

Она шагнула в кухню, уперлась в Максима — того же роста, что и он. Костлявая, бледная, глаза углями, желваки ходят. Максима оттолкнуло от нее, как от магнита с тем же полюсом.

— Ты же не можешь не понимать, что это за деньги.

— И что это за деньги?

— А то. Это деньги за убийство людей. За убийство украинцев. Вот ты эти деньги себе хочешь забрать.

— Максим, пожалуйста! Ну опять ты на броневик полез...

— Я никуда не полез, Марина!

— Это война, Максим! Там две стороны воюют! Все стреляют друг в друга! Это не так просто, как ты описываешь... Они тоже там в нас стреляют... Там все жертвы...

— В нас? В кого это — в нас?

— А вот в нас, — ответила Ульяна. — В наших.

— Секундочку. В нас? Вот мы, тут, дома. И в нас не стреляют. Потому что мы не стреляем в них. Потому что мы не хотим никого убивать. А эти деньги — именно за убийство! Я это говорил и говорю! И вот она хочет их присвоить! Наследство такое, понимаешь?!

— И что? — холодно сказала Ульяна.

— Как — что? — опешил Максим.

— И что, что наследство? Я ему сына рожу. Ну наследство, да.

— Такое вот наследство?!

— Какое есть.

— Что ты несешь?! Ты вообще понимаешь, что ты несешь?! Все, отвали! Отстань от нас! Иди в банк, я не знаю, бери кредит, и вот из этих денег плати за что хочешь! Это твое дело, а нас не впутывай!

— Да кто мне кредит-то даст... Вы че, издеваетесь, что ли?

— Я не