Регистрация - Дмитрий Глуховский

том, что мы самой историей обречены на страдания? Православный мазохизм? Или это от Ивана Грозного, который опричников запускал зарвавшихся бояр потрошить? Но вот ему лично, лично Максиму-то — какое дело до Ивана Грозного? Тут же должно быть на своем опыте замешанное чувство... Откуда тут ноги растут? Из бабушкиных рассказов о голодных военных годах? Из детских воспоминаний, как с родителями за колбасой в суточных очередях стоял, потому что сервелата давали только одну палку в руки, так что Максимовы ручонки были не лишними? Ах, колбаса-колбаса, священный символ... Когда можно стало сколько угодно колбасы в одни руки, мы от счастья просто обезумели, и стали эту бесконечную колбасу жрать. Потребительская булимия, до рвоты. По себе помнил — плееры, видеомагнитофоны, плазмы, телефоны обязательно чтобы последние, машины немецкие, еще, еще, больше, быстрей, пока все не отобрали.

И чем больше набивали брюхо, тем трудней становилось дышать. Тем явственней и грозней маячило впереди очередное обнуление цикла, которое неизвестно чем будет на сей раз вызвано, но которого точно никак и никому не избежать. Все будет отобрано, все сгорит в вечном огне. Такое вот копилось в воздухе предчувствие — необъяснимое и неопровержимое. Как сказал классик — «Немцы делают вещи, мы ебашим трагизм».

Ну а вот все угрозы ядерной войной малохольному Западу по зомбоящику? Все эти ракетные учения, испытания, это вот что? Они ведь смакуют это, им это самим нравится. Это они только думают, что они ядеркой бряцают, чтобы Европу с ее рациональным мышлением запугать, они только думают, что просто симулируют безумие, вон как у Шаламова на зоне блатные доходяги визжат, размахивая бритвой и себя же ею калеча, чтобы нагнать страху на арестантов крупней и сильнее них. А на самом деле их тоже Апокалипсис завораживает. Достигли, бедолаги, пределов материальной экспансии, осознали, что исчерпали этот мир, и теперь готовы его обнулить, лишь бы вместе с ним и самим сгореть — потому что их от самих себя нестерпимо тошнит. Экзистенциальный ужас. Суицидальный синдром. Эсхатологический угар.

Хорошо сформулировал, сукин сын. Максим глянул на себя в зеркало.

Все равно стояло.

По «Орфею» играл Бетховен; ехал бы Кирюха на пассажирском, сказал бы: нормально так под картинку залетело, спасибо. Хотя до дома и втрое дольше обычного добирался, под такой саундтрек в целом даже славно вышло. Умничать Максим умничал, а Апокалипсис ему тоже был в целом симпатичен. Плоть от плоти народа, так сказать.

Когда парковался, набрал Марине, сообщил; где-то там зашкворчали уютно азбучные котлетки, ожидая, пока Максим поднимется в лифте, умоет руки и прошествует в кухню.

У Ульяны было закрыто, из-под двери бил клин света. Ну, пусть там сидит. Чуть-чуть только в Максиме бултыхалось к ней вины, как в винной бутылке — осадка, и то исключительно из-за собственной толстокожести относительно ее беременности. Но эту вину легко было отогнать — просто вспомнить, как она своего головореза защищала. Как овчарка.

Марина ждала на кухне. Он поцеловал ее в щеку — щека была натянута. Может быть, со вчерашнего еще не улеглось.

— Ну как там? Кошмар?

— Тьма окутала обожаемый прокуратором город, — пошутил Максим.

— Бедняга. Сколько ехал? Три часа? Будешь? — она дотронулась до бутылки с виски.

— Давай.

Марина налила ему на два пальца, положила льдинку. Максим сделал большой глоток: дом, милый дом. Так ведь?

11

Сухими оказались ее котлеты, но Максим не стал их ругать, а давился ими послушно: такова уж была цена примирения. И разговоры все лились пустые, светские — сначала апдейт по цифрам поваленных ураганом деревьев и придавленных ими людей, потом планы на выходные, потом отпускные фантазии, и так дальше они танцевали вокруг промоины, которая у них в кухне вчера вечером образовалась, вокруг черного провала без дна.

И то, как Марина старательно его вела в этом танце подальше от краешка, заставляло Максима все время об этой черной дыре вспоминать. Ульяна все сидела у себя в комнате, но он не хотел спрашивать про нее, не хотел призывать ее в кухню. Пусть как будто сегодня это не сегодня было, а позавчера, до ее приезда в их жизнь.

Но вот все котлеты были пережеваны, вот забрала Марина у него пустые тарелки, вот принялась загружать посудомоечную машину аккуратно, не грохоча — и вот от нее, не оборачиваясь к Максиму, она сказала:

— Ты представляешь? У Ульяны в госпитале вымогают взятку.

Он помолчал, а Марина все ставила тарелки, ставила: аккуратно, большие отдельно, маленькие отдельно, кружки в верхнюю секцию, вилки-ножи в специальную корзиночку. И, хотя виски уже взял Максима к себе на ручки, уже начал его ласково качать-баюкать, он через накатывающую сладкую дремоту увидел сначала одну железную детальку, из которой Марина предполагала скрутить вечерний разговор, потом другую, а потом третью.

— Представляю, — хмыкнул он. — Как-то примерно так я себе все это и представляю.

Стало свинчиваться в понятную конструкцию все это: и виски, и котлетки, и разговоры ни о чем, все эти предварительные ласки; начала проглядываться сочиненная Мариночкой драматургия вечера. Стали края ямы осыпаться, как ловушка муравьиного льва. Максим отодвинул бокал.

— И сколько просят?

Первое чувство было такое: торжество. Торжество от того, что он оказался прав — и вчера, и вообще. Заманивают, перемалывают, калечат, а лечить соглашаются только за деньги — за те же деньги, которыми и соблазняли. Не откажешь в изяществе. Почти безотходно — только отрезанные руки-ноги на помойку. Вот тебе и точка во вчерашнем споре, жизнь сама поставила.

— Миллион. А у нее денег всего осталось двадцать шесть тысяч.

Что просят не у Ульяны, а у них с Мариной, Максим понял сразу. Конечно, сначала прижало — чисто рефлекторно, такой просто спазм малодушия случился, но Максим его, едва успев его в себе услышать, переборол. Он тех, кто был его слабее, жалел — и часто жалел деятельно. Деньги были немаленькие, но для них не последние. Вдохнул, выдохнул, разжал кулак.

— За что? За операцию? — спросил он. — За реабилитацию?

Ее еще можно было пожалеть, Ульяну. Можно было простить ее. И именно потому что государство ее пыталось расплющить, все у нее отобрать, и нужно было протянуть ей руку, вытащить из-под катка. Он вспомнил, как почти сумел полюбить ее вчера, до перепалки из-за телевизора. И ладно с ним, с миллионом. Ну, миллион. Десятка евро, чуть больше. Можно дать, и ничего взамен просить не надо