Регистрация - Дмитрий Глуховский

руки и ноги. Никакой ветер больше не мог ее подвинуть с места. Была она никем, и все ее через хуй швыряли, а теперь она становилась кем-то. Теперь она могла спрятаться за государством, за каменным великаном, и не просто за ним спрятаться, а вскарабкаться ему на плечо и в ухо ему сказать: вот этого — в порошок сотри, как таракана его пяткой размажь, чтоб одно мокрое место осталось. И вот этого. И вот этого. И великан сейчас ее послушается, и сотрет, и раздавит.

Зазвонил телефон: «Марина Тетя Москва». Ульяна скинула.

Всю жизнь Ульяна ощущала себя говном, пушинкой, пустым местом — потому что не знала этого секрета. Секрета, как человеком стать. Сила на земле валялась, надо было просто нагнуться, подобрать. Можно было и дядю Максима в бараний рог скрутить, и Кирюшу, и любого всякого вообще. Захватило Ульяну злое озорство. Всемогущество.

Сообщения стали падать — «Ульяша, приходи, поговорим, пожалуйста».

Ага, бля, щас.

Она открыла заметки, стала набрасывать текст.

«Сообщаю, что Саввин Кирилл Максимович, получив в сентябре 2022 года повестку из военкомата для прохождения службы на Украине на СВО, уклонился от мобилизации и скрылся в Грузию. Пробыв в Грузии несколько месяцев, Саввин К.М. вернулся в г. Москва, где находится сейчас, проживая в доме своих родителей, Саввина Максима и Саввиной Марины, по адресу: г. Москва, Ленинский проспект, д.37, кв. 380.»

Когда дошла до тети Марины, замедлилась. Тетю Марину не хотелось ей приплетать, на нее не хватало зла. Но без нее писать заявление тоже было странно, как будто дядя Максим укрывал, а тетя Марина в сторонке стояла. Да что ее жалеть, подумала Ульяна на секундочку, все равно менты все установят, хошь пиши-хошь не пиши. Интересно, какой срок за укрывательство тех, кто от службы сбежал. Хотела Ульяна спросить это у чатика, но постеснялась. Потом подумала, что матери скажет — что на двоюродную ее сестру заяву накатала? Такое мать не одобрит, конечно. Она, как и теть Марина, в первую очередь за семью, а уже в десятую — за правду. Но матери, если что, не обязательно и говорить.

Это плохие были мысли, от них Ульяна обратно слабела, разжижалась. Чтобы помочь себе закончить обращение, она вспомнила опять, как дядя Максим на нее вопил бешено, как Сашу убийцей обзывал, и главное — как сомневался в ее беременности. А если ты меня такой сукой все равно считаешь, дядь Максим, то я для тебя такой сукой и буду. На, жри.

Погуглила сайт ФСБ — открыла страничку, где заявления подавать. Скопировала из заметок текст, кликнула в окошко, чтобы вставить. Это был удивительный момент, таких у Ульяны еще в жизни не случалось. Она замерла, прислушалась к себе. Внутри ртуть переливалась, тяжелая. Внутри все трепетало от восторга. И жутко было от себя самой. Это была власть, вот что это было.

Подержала пальчик над кнопкой «отправить».

Ух как.

А потом еще кое-что придумала.

* * *

В ушах звенело так, будто тут только что стреляли.

Когда Ульяна хлопнула дверью, Марину как из розетки выдернули. Упала на стул, глаза тусклые, руки плетьми. Подвигала еле-еле по столу солонку. Максима как будто в кухне и не было вовсе.

— Ну что? Что?! — встал над ней он. — В чем я не прав?!

— Максим, ты идиот? — тихо спросила Марина.

— Прости?!

— Ты зачем эту сцену устроил? Ты что, истеричка какая-то?

— Сцену?..

— Что ты все переспрашиваешь? Что ты все переспрашиваешь?! Зачем ты ей это все наговорил?! — она посмотрела на него с ненавистью.

— Я просто своим ушам не верю, — помолчав, отозвался Максим. — Это я теперь, что ли, виноват?

— Зачем ты такими обвинениями бросаешься?

— Марина! Какие еще обвинения? Я вещи своими именами называю!

— Ты его убийцей назвал! Откуда ты знаешь, убивал он или не убивал?

— Но готов же был убивать? Готов?

— Ты не знаешь его. Ты не знаешь, на что он там готов. Зачем? Зачем?! Это война, Максим.

— Только давай ты не будешь всю эту ересь тут заново повторять, ладно? Мы знаем, кто эту войну начал, и кто ее мог бы в любой день остановить. Ты же не будешь сейчас, как эти все, говорить, что в войне всегда виноваты обе стороны?!

— Между прочим, — сказала Марина негромко, — между прочим, если бы Зеленский жалел своих людей, вот как хотя бы мы их жалеем, он мог бы просто уйти. Эвакуировался бы в теплое местечко под гарантии безопасности, и все бы сразу закончилось.

— Что ты порешь?!

— А что, разве это не так? С нашим-то все понятно уже: да, тиран, да, кровопийца, тут двух мнений быть не может. Но мы про него давно все знаем. У крокодила нет заднего хода. И будь он проклят за то, что это начал. Но их-то... Зеленский. Он-то что? Ну неужели ему своих людей не жаль? Своих собственных людей? Что это за патриотизм такой?

— Прекрати немедленно пороть эту чушь, я тебя умоляю. Ты вообще хотя бы осознаешь, что ты несешь?!

— Просто два мачо меряются своими причиндалами, а по обе стороны границы гибнут люди. Которые могли бы жить себе и жить. Вот, что я сознаю, Максим.

Максим сел рядом с ней. Она по-прежнему не хотела его видеть. Они сорвались по сыпучему песку в яму, они падали вниз, с такой скоростью падали, что кишки к глотке прибились, и не было уже никакой кухни вокруг, не было никакой квартиры, была только одна чернота.

— Марина. Ты это серьезно? — еле-еле ворочая языком, словно инсультный, спросил у жены Максим.

Он вдруг почувствовал, что может с ней развестись.

— Ты ее очень обидел, Максим, — ответила Марина. — Она пойдет и напишет заявление.

— Да ничего она не напишет, Марин! Ничего! Это все понты пустые! Это все бабский шантаж! Симуляция истерики! Это блеф!

— Кого ты лечишь, Максим? — Марина покачала головой. — Кого ты тут на чистую воду собрался выводить?

— Ты знаешь... — тихо сказал он. — Ты стала какой-то другой. Вот после этой выставки про Мариуполь и... После этих кадок чертовых... Вот ты тогда еще стала другой. Вот раньше ты бы никогда не стала ее оправдывать. А теперь... Знаешь, почему? Потому что ты сама в это все одной ногой уже вступила. Ты не