Регистрация - Дмитрий Глуховский

А гадина и есть, твердо сказала себе Татьяна. Ты, что ли, растила его? Ты его сиськой кормила? Ты его от краснухи выхаживала, ты ему ветряночные прыщи зеленкой мазала, бронхиты бесконечные весь садик, ты ему банки с горчичниками ставила, что ли то? Уроки к школе ты ему готовила сидела, Михалкова, вон, «Дядю Степу» всего во втором классе на зубок кто с ним учил, небось ведь, не ты! С переломами, когда вон он с гаражей прыгал, обалдуй, ты его по больницам таскала, чтобы срослось правильно? Ты с ним воевала, дралась, когда он в восьмом классе экзамены школьные сдать не мог? Ты его выцарапывала у шпаны с микрорайона, когда он к ним дурь курить повадился? А у милиции, когда его трое суток держали, метелили, места живого не осталось на парне, кто его выкупал? Уж точно, что не ты! Нет, ты-то, поди, на все готовенькое прилетела, как стервятница. Манденкой вон своей приманила парня, эка невидаль, а он-то у нас этим делом не шибко балованный, вот и обрадовался. Нет уж. Это мы, мы растили и мы воспитывали, мы и поили, и кормили, и мозги вправляли, нам тут и решать. Тебе это добыча, схватила, чтоб в девках не остаться, а нам кровиночка, Сашенька наш, надежда, опора, и отправили, да, послужить, потому что сами не смогали уже, так бы и провели, что уж там нам осталося, в халупе. На пенсию, что ли то, доживать? Вот прогорбатисся так всю жизнь, а благодарности так и не дождесся. И что, с давлением со своим Татьяне, с кризами, что ли, картошку копать, чтоб в старости с голоду не сдохнуть? Разве так положено? Вон, в советские годы, поди, никого не бросали, ни за врачей не просили денег, ни за лекарства столько не требовали, и на пенсию можно было хоть как по-человечески жить, а сейчас старикам что делать? Хорошо хоть, о военных помнят, благодарны им, вон и Путин все время о них говорит, что защитники, и рублем еще подкрепляет, вот это и правильно, государство так и должно, мы все ж таки в нем живем, для него растим своих сыночков, для него героев воспитываем, чтобы служили стране, чтобы границы прикрывали, чтобы нас тут защищали, вот и Сашка пошел, за нас пошел, не за давалку эту, а за нашу спокойную старость, за мать с отцом. Он вот хоть сделал то, что должно, а что бы он на гражданке успел, снаркоманиться успел бы разве, вот и все, и уж не стала бы она за него замуж рваться, если б не деньжищи, даже и беременеть не стала бы, знаем мы этих. Нет уж! Иди-ка ты знаешь, куда!

Виталя оторвался от окна. Посмотрел на Татьяну. Помялся.

— А помнишь, Тань, как он с гаражей упал, Сашка?

— Не упал, а спрыгнул.

— Ну, спрыгнул.

— И чего?

— Они тогда в войнушку ведь бегали, кацэ, играли. С пацанами из того дома. У него еще белый автомат был с присосками.

— Да неужто я не помню? А кто его в больницу-то возил?

Виталя поскреб щетину, повспоминал.

— В больницу ты. А домой его я с улицы привел. И вот он прыгает на одной ноге, держится за меня, это самое, хнычет, я ему еще говорю — не реви, будь мужиком. А потом вспомнил — где автомат-то твой, Сань? А он мне такой — потерял. Пойдем искать? Не пойду. Как это не пойдешь, автомат денег же стоит! А так, бать, не пойду. Дурацкая игра потому что. Вот так.

Вагон нагрелся на солнце, а окно было не открыть — современный состав, с кондиционером, только вот и кондиционер не работал. Ехали как в душегубке. Старые-то лучше были вагоны. Зашла проводница, еще раз билеты проверить. Татьяна ей пожаловалась на духоту. Та только руками развела, предложила минералки. Заказали минералки, таблетки хоть запить.

— Да помню я его этот белый автомат, — обмахиваясь меню вагона-ресторана, пропыхтела Татьяна. — Потом пошел и все нашел. У Даньки Виноградова этот автомат дома валялся.

* * *

Но когда объявили остановку «ЦВКГ им. Вишневского», весь Ульянин кураж ни с того, ни с сего схлынул. И вдруг стало казаться, что план у нее идиотский, а запасного плана нет. Вот она с самого утра написала Артуру Ивановичу, что все собрала, что нашлись добрые люди, попросилась на прием, он ей и время нашел, и порадовал, что Саша живой. А ехала без денег, с одной только бумажкой в клеточку. А вдруг он не поверит ей? Или скажет — да отправляй свое заявление, куда хочешь, пускай там разбираются. И что тогда? Сколько они будут разбираться, у них ведь, небось, такой поток там сейчас... И террористы, и диверсанты украинские, и эти иноагенты всякие, на всех времени не хватает. Пока еще там дойдет Ульянина очередь... А еще она и разругается теперь с Артуром Ивановичем, да и с главврачом заодно, как потом все разруливать?

Ноги у нее стали подгибаться как у плюшевой игрушки, стало на них трудно шагать, хотелось к стене привалиться и там сидеть. А еще по лестнице надо подниматься — к Артуру Ивановичу в кабинет. Но надо было туда идти, больше-то идти было некуда. Было или это, или возвращаться в Вологду с босым хуем и распотрошенной. Побрела, значит, на плюшевых ногах.

Стала Ульяна ждать, пока вызовут, стала потеть, и пока ждала, пока смотрела на замученные лица других женщин, последняя борзость из нее вместе с потом вышла. Почувствовала — подташнивает. А она-то надеялась, что ее пронесет, что у нее без всего этого дела беременность обойдется.

— Царева!

Ульяна встряхнулась. Все! Ему нельзя показывать, что она сомневается — ни на грамм. Если она сама сейчас обратно не поверит, что может его в порошок стереть, то Артур-то Иванович ей не поверит уж точно. Он ведь вот именно по этой части у главврача заместитель, по человеческой. Должен разбираться.

Расправила свои широкие плечи. Вспомнила, как дядю Максима вчера крючило, как тетя Марина лебезила, подумала об Анатолии Сергеевиче и о Вологде, и снова подзарядилась. Зашла, даже стучать не стала.

— Добрый день, — Артур Иванович ей по-доброму, по-свойски улыбнулся. — А я вот как раз для вас узнавал про Лазаренко про вашего.

—