Регистрация - Дмитрий Глуховский

— Я вас прошу меня расписать с моим женихом, — уперлась Ульяна.

— Вы просите меня пойти на должностное нарушение. Пациент находится без сознания. Как он может выразить согласие о вступлении в брак?

— Он мог бы на секунду в сознание прийти и...

— Так не бывает, к сожалению. Это же процедура! Сколько глаз. И сколько ртов. Сотрудники ЗАГС, сотрудники госпиталя, — принялся перечислять Артур Иванович все так же виновато, сконфуженно. — Непосредственное начальство, контролирующие инстанции... Вы понимаете, было бы это между мной и вами, я бы вас с радостью зарегистрировал совершенно бесплатно. По закону. Но то, о чем вы просите — это не по закону. Это даже не просто превышение...

Теперь он вернулся уже за стол, наклонился к Ульяне и мурчал, мурчал — вкрадчиво; он не обвинял ее, не вымогал, он уже стал ее сообщником, он ей по-партнерски честно, доверительно всю механику раскладывал.

— Я из Вологды сюда, мы в Вологде живем. От получки до получки, сорок тыщ, — беспомощно сказала Ульяна. — Где мне этот ваш миллион-то взять?

— А вы одолжите, — посоветовал ей Артур Иванович.

— У кого? За день вот так вот?! — отчаялась Ульяна.

— Найдете. Мир не без добрых людей.

Он перешел на Ульянину сторону, присел рядом с ней на корточки, и заговорщически шепнул ей:

— Вам же пять миллионов светит, а то и больше. Неужели вы на единичку и не перекредитуетесь?

Ульяна хотела спорить, но он уже встал на ноги и ей стал помогать подняться, уже повел ее, приобняв, к выходу, а то у нее у самой ноги путались.

— Ну и вы не затягивайте там особо... Да хотя, что я говорю, да? Разумеется, вы и сами все прекрасно понимаете.

— Она закивала: понимаю. Загипнотизировал.

Высунулась, а там наводнение. Свернулось все лето, ливень косой сек, как стальная проволока, деревья дугой, белые пакеты летали, поднимались из больничного двора хороводом к черным небесам. Воздух стал тугой, плотней воды, не пускал Ульяну, выталкивал.

Она без зонта, в свадебном своем, на шпильках по грязным ручьям кинулась к остановке. Вся вымокла, продрогла как собачонка, еле дождалась маршрутки, которая приплыла по этим мутным потокам, запрыгнула внутрь, прижалась к иллюминатору и обмякла.

Ну вот, она хотела, чтобы ей цену назвали, ей и назвали.

Жизнь поменять стоило столько, сколько у нее и не было никогда. Такие вот в их Москве на это были прайсы. Катись-ка давай обратно в свою Вологду, Ульянчик, в свою конуру.

По жестяной крыше маршрутки барабанило, дворники не успевали раздвигать воду, и впереди, над Москвой, молнии вспыхивали сразу целыми сетями, как будто у неба горела проводка.

Ульяна была жалкая, грязная, как вдавленный в грязь дождем тополиный пух. Бессильная.

Ну а может, все будет нормально?

Саша оклемается, Ульяна убедит его, чтобы они вместе его матери слово против сказали, чтобы он заступился за нее. Заступится ли? Кто у него настоящая-то хозяйка? Уж не Ульяна, точно. Приедет мать, дернет его за поводок, крикнет «место!» он опять и подожмется, как в тот раз. Вот тебе и все «нормально». Или что? Или примет она Ульяну, но на своих условиях, попадет Ульяна за такое благословление к Татьян-Николавне на службу, пожизненно. Поплохело уже от одной этой мысли.

А если он умрет? Не приходя в сознание.

Ливень хлестал, а дышать легче не становилось. Ехала как в аквариуме. Снаружи духота, и внутри духота. Стекла запотели, как будто целую машину пьяных везли. Ульяна тупо глядела в запаренное окно, и пальцем с свежевыкрашенным ноготком медленно выводила на запотевшем стекле переливающееся слово «ХУЙ».

В метро она болталась на подземных виражах вместе со всем вагоном вправо-влево: весь вагон полон таких же людей был, весь поезд. Все были с гибким хребтом, всех мотало. Друг на друга никто не смотрел, знали, что нечего там и высматривать. У всех глаза были обращены внутрь, а если у кого и на телефон, то осторожно, с оглядкой на соседей. Украшены вагоны были рекламой службы по контракту.

От метро до дома Ульяна даже не бежала: вся была так и так мокрая, уже без разницы. Вдоль тротуаров такие потоки бурлили, как арыки в кишлаках. Казалось, они такие глубокие, что можно в них запросто утопиться.

Но потом залезла в горячий душ, и душ ей кровь хоть как-то подразогнал, подзарядил Ульяну упрямством. Можно было еще побороться чуть-чуть, чуть-чуть побарахтаться. Артур Иванович, конечно, во всем оказался прав — к примеру, в том, что у Ульяны было, на самом деле, у кого одолжиться. Надо было ей теперь до конца, до упора идти, раз уже так далеко забралась. Еще раз попытать удачи.

Поругались вчера, да. Но все-таки они ее пустили к себе, ужинами кормили вон, спрашивали даже про Сашу, дядя Максим через губу, а тетя Марина так прямо искренне. Что тетя Марина ее жалеет, Ульяна чувствовала. Такие вещи через голос, через взгляд знаешь — видит человек в тебе кровь и по-семейному прощает, потому что семья ему важней, чем политика какая-то. А тем более, она и сама так сказала. Чуть-чуть заворковала в груди надежда. Мама с теть Мариной друг друга любили, в детстве играли вместе, в деревне. Дядя Максим — гиблый вариант, а тетя Марина, может, и уговорится. Она добрая. А может, и он Ульяну тоже пожалеет? Не совсем же он бессердечный, хоть вчера и дал завуча. Беременность все-таки.

А больше Ульяне за этим идти не к кому.

Дождалась тети Марины. Пришла к ней в кухню чаевничать. Чисто кошка беременная с гулянок возвращается и трется об ноги хозяев, чтобы пожрать насыпали, подумала она сама про себя.

— Привет, Ульяш, ты как?

— Да так... Теть Марин. А можно это... Денег у вас попросить? Взаймы.

— Конечно, разумеется... — заторопилась тетя Марина. — Подождешь? Я за кошельком. Или тебе лучше на карту?

— Нет, мне нал надо...

— А сколько? Тысяч двадцать хватит? Тридцать? Не знаю, сколько у меня...

— Теть Марин. Мне миллион надо.

— Сколько?..

— Ну миллион. Рублей просто, если что, — улыбнулась ей, как сумела, Ульяна.

Тетя Марина застряла в дверях, подергала бровями, потом вернулась к Ульяне, присела.

— Тебе зачем столько, Ульяш? Все в порядке? То есть...

— Да ничего не в порядке,