Дом ярости - Эвелио Росеро

Огниво, кузен Альмы, вместе с Тыквой, еще одним ее кузеном, насторожились. Оба пользовались славой крепких мужчин, которые не танцуют. Особенно Огниво, обязанный своим прозвищем той быстроте, с которой он выхватывал револьвер и раздавал «огонька» направо и налево. Шум нарастал крещендо, так что Огниво не стал долго раздумывать и извлек оружие. Женщины завизжали еще громче. Огниво, простецкого вида мужлан на пятом десятке, за всю жизнь не убивший и мухи и зарабатывавший продажей автомобилей, невзирая на все это, а также на свою неотесанность, пользовался расположением и даже любовью двоюродной сестры, Альмы Сантакрус: он ее смешил. Забияка и разводила, в душе он возносил хвалу Господу за предоставленную ему возможность пострелять. В данный момент, нетвердо держась на ногах, он целился в дальний угол столовой, что еще больше повысило градус исступления у визжащих женщин.

— Эй, Огниво, не вздумай палить в моем доме! — удалось прокричать Альме Сантакрус, помиравшей от хохота.

Магистрат предусмотрительно глядел в другую сторону; Батато Армадо и Лисерио Каха, которые все никак не могли наесться, не сводили с него глаз, ожидая распоряжения магистрата вывести из помещения пьяницу и забияку.

Кто-то, хотя кто именно, осталось неизвестным, закричал, что птица или насекомое есть не что иное, как попугай Уриэлы. В ту же секунду Уриэла, оставшаяся лишь в компании занимаемого ею стула, вскочила на ноги. Она слишком хорошо знала двоюродного братца своей матери, этого рубаку, и ее страшно встревожило то, что он целится из револьвера в Роберто; правда, она не только не видела попугая в клубах дыма, но даже его не слышала, что было странно: Роберто никогда не упускал шанса погромче заявить о себе при скоплении народа. «Наверное, он чего-то испугался, — подумала Уриэла, — или его что-то встревожило». Под потолком, где клубился табачный дым, сигналом о помощи промелькнуло и тут же скрылось темное крыло. Уриэла схватила из корзинки яблоко и, даже не прицеливаясь, метнула его в Огниво. Яблоко пролетело прямо над головами гостей, прямо над бутылками, прямо над стульями и смачно врезалось в щеку Огнива, сбило его с ног; не зря Уриэла играла в бейсбол с мальчишками: меткость ее броска стала притчей во языцех.

— Уриэла, что ты наделала! — Вопль сеньоры Альмы вспорол тишину, установившуюся, поскольку женщины прекратили визжать, — теперь они с укором и во все глаза глядели на Уриэлу: такая реакция представилась им чрезмерной.

Альма метнулась в тот угол, где упал Огниво. Ему уже оказывал первую помощь Тыква, эксперт в области ранений и ветеран: во время войны в Корее он служил медбратом в колумбийском батальоне. Удар по лицу Огнивы оказался не слишком серьезным: крови не было, обычный ушиб. Огниво сел, не в силах прийти в себя от изумления: он так и не выстрелил из своего револьвера, в чем и заключалось его величайшее разочарование. Ничего не понимая, он тер щеку.

— Кто это меня? — вопросил он.

Наконец тоненький голосок его кузины Адельфы ему ответил:

— Это Уриэлита, она нечаянно.

— Тогда пусть живет, — провозгласил Огниво. — Будь это мужчина, я бы его тут же урыл.

Грохнул не выстрел, а дружный хор голосов.

И тут в серых облаках дыма обнаружилось, что темное пятно — вовсе не попугай Уриэлы, а летучая мышь, одна из тех тварей, что в ужасе от разгульного веселья разлетались из сада. Так же проворно, как появилась, она упорхнула из столовой, а женщины не отказали себе в удовольствии истерически взвизгнуть в последний раз.

Приунывшая Уриэла села рядом с магистратом и, чтобы сменить тему и подколоть отца, спросила, какая трансцендентная причина удерживает его в этом месте.

— Admiratio[18], — ответил ей магистрат на латыни, тоже чтобы подколоть.

Однако Уриэла была не в том настроении, чтобы получать удовольствие от латыни.

— Папа, — сказала она. — Я хочу уйти.

— Итак, яблоко познания может сойти и для того, чтобы сбивать с ног пьяниц, — ответил ей отец. — Какой бросок. Тренировалась?

— Разумеется, нет, папа.

— Разумеется, да: я своими глазами видел, как яблоко описало полукруг и врезалось в морду этого разбойника. А я-то думал, что ты только в словах знаешь толк, дочка. Удар получился поистине библейским.

Уриэла вздохнула: отец смеялся.

— Можешь идти, — сказал он, на этот раз скупо и коротко. — Никто тебя здесь не держит.

Уриэла его не слушала. В ту секунду она заметила, что Марианита Веласко покидает столовую об руку с Рикардо Кастаньедой.

Экспортер бананов Кристо Мария Веласко дал разрешение дочери пойти танцевать.

— Кузен Рикардо уводит девочку, которая умеет молиться, — сказала отцу Уриэла.

Но магистрат уже не слушал ее. Он доставал сигарету, вторую за день; вот он сунул руку в карман, где обычно носил портсигар, и нащупал там конверт, который его беглая дочь Италия оставила для него.

— Письмо Италии, — произнес магистрат, словно сам себе подал сигнал тревоги.

Закурив сигарету, он принялся читать послание.

6

Любопытство Уриэлы пробудил тот факт, что отец полностью ушел в письмо и его ни капли не интересовали собравшиеся вокруг люди, — а ведь вплоть до этого момента он внимательно следил за происходящим, отвечал на каждый обращенный к нему вопрос, на каждый направленный на него взгляд. Уриэла ожидала, что, закончив чтение, он что-нибудь скажет, однако магистрат медлил; сигарета погасла в его руке; Уриэла подставила под нее пепельницу, и туда целиком упал длинный столбик пепла. Однако отец продолжал держать окурок в пальцах и снова и снова перечитывал письмо, то ли не понимая его, то ли заучивая наизусть. Уриэле тоже хотелось прочесть письмо, но отец молча убрал его и глубоко задумался. Уриэла предпочла его не отвлекать. В это трудно было поверить, но отец, казалось, вот-вот заплачет, а может, уже плакал, только беззвучно — его глаза покраснели. Никто ни разу в жизни не видел его слез вероятно, он просто никогда не плакал.

Присутствующие в столовой не заметили его смятения.

Огниво и Тыква по очереди рассказывали анекдоты, которые публика встречала с энтузиазмом. Время от времени в это дело вклинивался дядюшка Лусиано, а также дядюшка Баррунто, и Хосе Сансон, кузен магистрата, и Артемио Альдана, его друг детства, и рекламщик Роберто Смит и Юпанки Ортега, визажист трупов, — у всех у них в загашнике имелось несколько сотен анекдотов на все случаи жизни. Внезапно все дружно переключились на выкапывание из памяти самых сочных шуток и анекдотов. Все это представляло собой разительный контраст с охватившей магистрата печалью, свидетелем которой явилась исключительно его младшая дочь.