Дом ярости - Эвелио Росеро

— Вы тоже останетесь здесь, — распорядился магистрат. — Вы мне не нужны. Присмотрите лучше за этим, с револьвером. Я же сказал, что поеду один. — И он похлопал себя по карманам, где у него лежали ключи и от фургона, и от «мерседеса». — Поеду на фургоне. Кататься в такое время по Боготе на «мерседесе» — не самая хорошая идея. Вернусь скоро.

— Сейчас уже поздно, — стояла на своем сеньора Альма. — У Порто все уже наверняка спят. Ты всех там перебудишь.

— Италия меня ждет — я ей отец, если ты вдруг забыла.

Альма Сантакрус безнадежно махнула рукой, и магистрат вышел из столовой, провожаемый взглядами всех присутствующих. Он ни с кем не попрощался. Уриэла с матерью проводили его до гаража и открыли ворота.

Весть об отъезде магистрата распространилась мгновенно. Вместе с ним исчез и какой-никакой до той поры сохранявшийся порядок.

Одной сеньоры Альмы для его поддержания оказалось недостаточно. Официанты подумали, что приказ предлагать гостям мандариновый сок вместо алкоголя — это очередная шутка. Никто уже никому не подчинялся. Вот чем обернулось отсутствие магистрата.

Оркестр в саду стал наяривать с новым жаром. Гости толпой повалили танцевать. Как будто бы все решили отпраздновать отъезд Начо Кайседо. Все теперь было позволено.

— Он же ненадолго, правда? — спросила у дочери сеньора Альма, когда они закрывали гаражные ворота.

— Ненадолго, мама. Можешь не беспокоиться.

— Бог ты мой, а мне вдруг почудилось, что я вижу его живым в последний раз.

«Снова какая-то драма», — подумала приунывшая Уриэла, обнимая мать за плечи по пути в столовую. И покорно слушала.

— Все по вине этой капризули — ну почему она забеременела? Почему не дождалась, когда пройдет юбилей, чтобы огорошить нас своей чудесной новостью? Ну и подарочек, господи, ну и подарочек, и надо ж ей было выбрать именно этот день, она сделала это из чистого вероломства, нарочно, а ведь она моя дочь, Уриэла, и твоя сестра, а поступает так, будто она нам врагиня какая. Нужно было рожать всего одну дочь, но только которую из вас? Все вы — мой крест, ни одна из моих дочек не будет как я, ни одна не найдет себе такого мужа, как твой отец, и придется мне из-за вас страдать: какие семьи вы создадите? Лучше бы мне умереть и ничего этого не видеть.

Сеньора Альма склонила голову и заплакала, пряча лицо, чтобы никто не увидел ее слез. Она вошла в столовую и при первой же возможности, предоставленной ей Огнивом, нарочито рассмеялась. Словно ее абсолютно ничто не заботило, сеньора Альма вновь заняла свое место. Но в душе она исходила криком.

7

Как раз в этот момент некто, неприкаянная душа, уселся за стол и завладел тарелкой с порцией молочного поросенка, к которой Цезарь, едва не лишившись чувств, даже не притронулся. Низко согнувшись над тарелкой, этот странный званый или незваный гость обеими руками запихивал в рот куски свинины. Именно по этой причине вокруг него сгущалась тишина. Так что, когда, прекратив есть и потянувшись к бокалу, он поднял голову, тишина воцарилась полная.

— Черт, поросеночек-то просто сам в рот просится, — обронил гость и без дальнейших комментариев продолжил набивать себе рот.

Это был дядюшка Хесус.

Его голос, несмотря на характерную визгливость, был немедленно распознан присутствующими.

Дружный хохот, подобный неожиданному выстрелу или неведомому языку, прибавил ему гордости. В знак приветствия Хесус помахал рукой, не прекращая жевать и глотать. Сердце сеньоры Альмы сжалось от жалости и стыда. Она уже раскаивалась в том, что с самого начала не пригласила Хесуса остаться на праздник: да какие такие беды способен был навлечь на их головы этот божий человек? И разве, в конце-то концов, он ей не брат? Святая правда, он паразит, подумала она, а с другой стороны: кем же еще мог он стать?

Она даже не взяла на себя труд выяснить, по какой именно причине не увенчалось удачей поручение, которое она лично дала своим племянникам, и почему Хесус заявился в ее дом вопреки ее распоряжению. И, подобно всем остальным, Альма присоединилась к хору приветствий по поводу неожиданного появления за столом младшего своего брата, так и не прекратившего есть мясо руками.

— Где это тебя носило, Доходяга? — раздался с противоположного конца стола крик Огнива.

— Я шел на своих двоих, — ответил ему Хесус. — Ходьба пешком — лучшее упражнение, неуклонно ведущее тебя к могиле.

Подобная бессмыслица всех заворожила.

— Одно из наисовершеннейших упражнений, — счел своим долгом выступить с пояснением монсеньор. — То самое, которое практиковал Господь наш Иисус Христос.

— Тоже Хесус, между прочим, — заметил бесстыжий дядюшка.

Монсеньор данное утверждение проигнорировал. А голос его приобрел всю гамму оттенков проповеди:

— Он не только сорок лет ходил по пустыне. Он прошел пешком из Египта в Назарет, из Назарета в Иерусалим, Его видели в Капернауме, на море Галилейском, в Вифсаиде, в Суре, в Кесарии, в Вифании и в Иерихоне, в бесконечных переходах туда и сюда. Если сложить все Его странствия, то Он прошел расстояние, равное путешествию вокруг света, того самого света, который Он Сам и сотворил вместе с Отцом и Святым Духом.

— И шел Он, неся слово Свое, — продолжил дядюшка Хесус, подхватывая интонацию проповеди, — шел, возвращая зрение слепым, проклиная смоковницы, изгоняя бесов из женщин, шел, исцеляя увечных и вливая в себя вино, поскольку был человеком из плоти и крови, а потом садился отдохнуть, чтобы ему омывали ноги, чтобы их ему целовали… прекрасные и святые женщины…

— Прекрасные и святые женщины, — с ужасом повторил за ним падре Перико Торо, как будто не веря услышанному.

Дядюшка Хесус не обратил на него ни малейшего внимания и продолжил вещать, обратившись лицом к монсеньору Идальго.

— И это были усталые ноги, — сказал он жалостливо, словно умоляя, — ноги, испачканные в грязи, ноги бедняка, ноги всеми покинутого, ноги босого, каким ему и подобало быть.

Монсеньор на эту тираду не отреагировал.

— Очень просто быть неверующим, сеньор, и очень трудно быть истинным христианином, — вставил свое слово падре Перико Торо, сильно взволнованный молчанием монсеньора.

Дядюшка Хесус вновь его проигнорировал: либо не расслышал, либо не счел для себя возможным вступить в спор с молодым человеком в сутане, мелкой сошкой.

— А я пришел сюда из Чиа, — сообщил Хесус монсеньору. Он отодвинул подальше от себя пустую тарелку и вскинул голову — в глазах его стояли слезы. Это лицо вопияло о трагедии. — Я пришел сюда из Чиа — долгий путь, если идешь пешком и в прохудившихся