Элис Адамс - Бут Таркингтон

за дверным звонком внутри дома раздался другой звук, который Элис с отцом определили как грохот с серией последовавших за ним приглушенных ударов от падения. Потом кто-то жалобно запричитал.

– Боже мой! – произнес Адамс. – Это еще что?

Элис выскочила на лестничную площадку и посмотрела на первый этаж: в прихожую вышла миссис Адамс.

– Мама!

Женщина подняла голову.

– Все нормально, – громко прошептала она. – Гертруда свалилась на лестнице в подвал. Кто-то оставил ведро, и… – Элис ахнула, но мать поспешила ее успокоить: – Не волнуйся, ласточка. Немножко похромает, но…

Адамс перегнулся через перила.

– Она ничего себе не сломала? – спросил он.

– Тсс! – шикнула жена. – Нет. Расстроилась и разозлилась, больше ничего, сейчас ногу разотрет, а когда придет пора подавать канапе, она будет готова и подаст их. Элис! А как же цветы?

– Я помню, мам. Но…

– Быстрее! – поторопила женщина. – Вы оба не мешкайте! Мне пора его впускать!

Она повернулась к двери и, прежде чем открыть ее, растянула губы в приветливой улыбке.

– Входите, входите, мистер Рассел, – громко пригласила она, позаботившись, чтобы ее услышали на втором этаже. – Я так рада, что вы зашли по-дружески в наш скромный домик. Оставьте шляпу на вешалке под лестницей, – продолжила она, когда Рассел что-то пробормотал в ответ и сделал шаг в прихожую. – Боюсь, вам показалось слишком простым то, что это я встречаю вас у двери, но, к сожалению, с нашей горничной приключилось небольшое несчастье – нет же, ничего страшного! Но я подумала, что не стоит заставлять вас ждать еще дольше. Не пройдете ли в гостиную?

Она провела гостя между двух колонн и опустилась в одно из плюшевых кресел-качалок – потому что Элис однажды сказала, что кресла меньше бросаются в глаза, если на них кто-нибудь сидит.

– Располагайтесь, мистер Рассел, такая жара, она прямо сбивает с ног!

– Благодарю, – сказал он и сел на стул. – Да. Довольно жарко.

Кажется, способность Рассела отвечать на вопросы на данный момент этим ограничивалась. Он был серьезен, достаточно бледен и, как миссис Адамс потом его описала, производил впечатление «привлекательного молодого человека, элегантного в лучшем смысле этого слова, но робкого и зажатого при знакомстве». Женщина лучилась улыбками и сопровождала каждое сказанное слово смехом, беспричинным, но призванным придать встрече сердечность.

– Конечно, сейчас в городе пик зноя, – сообщила она. – Как же хорошо, что у нас дома не так жарко, как на улице.

– Да, – согласился он. – Внутри приятнее. – И, остановившись на этой маленькой лжи, позволил себе бросить взгляд на обстановку комнаты, после чего вновь посмотрел на улыбающуюся хозяйку.

– Многие люди уделяют слишком большое внимание погоде, – продолжила она. – Но я знаю человека, кому нипочем жара, на которую все жалуются. Это наша Элис. Складывается ощущение, что ей всегда свежо, словно ее обдувает ветерок, хотя вокруг все изнывают от пекла. Она ведь никогда не унывает, ни на что не жалуется. Это у нее в характере. Всегда такой была, с самых малых лет, и относилась ко всем одинаково – как к людям большим, так и к незначительным. Думаю, характер – это самое важное на свете. А вы как считаете, мистер Рассел?

– Так же, – согласился он и промокнул покрытый испариной белый лоб носовым платком.

– Воистину так, – поддакнула миссис Адамс, ни на секунду не прекращая улыбаться. – Я и дочери вечно об этом твержу, но она не хочет в себе хорошее замечать и подшучивает надо мной, когда я ее хвалю. Зато в других она только лучшее видит, и неважно, что это за людишки и как они по отношению к ней себя ведут; нет, она себя недооценивает. С самого детства она у нас такая. Если какая-нибудь девчонка вредничала или задирала перед ней нос, думаете, она бежала ко мне жаловаться? Никому ни слова не говорила! Малышка была слишком гордой для этого! В школе то же самое. Я от учителей о ее наградах узнавала: она приз принесет домой, поставит в своей комнате, а родителям не скажет. Вот Уолтер таким не был. Уолтер сразу… – Здесь миссис Адамс осеклась. – Какая же я глупая! Вам ли не знать, каковы матери, мистер Рассел. Дай нам возможность, и мы будем до бесконечности болтать про своих детей! Элис рассердится, если узнает, что я вам тут про нее порассказала.

Тут миссис Адамс не ошиблась, сама того не подозревая, а когда мистер Рассел неслышно прошептал пару слов в ответ, вернулась к теме:

– Впрочем, меня извиняет то, что далеко не у всех матерей такие дочки, как Элис. Опять же все мы про своих детей думаем одинаково, хотя некоторые действительно правы в том, что их дети самые лучшие. Вы тоже так считаете?

– Да. Да, конечно.

– И я уверена, что уж я-то среди тех, кто прав! – Она рассмеялась. – Но пусть другие говорят за себя. – Женщина задумчиво помолчала. – Нет, все-таки материнское сердце не обманывается, если в семье растет настоящее сокровище. Если нет, то мать, конечно, сумеет притвориться, будто оно есть, но при этом все про себя знает. Лично я не сомневаюсь. Элис – то, что люди называют «счастьем в доме»: никогда не унывает, если что-то идет не так, а если кто-то расстроен, то всегда найдет для него доброе слово и шутку. Только вы уж не говорите ей, о чем мы болтали, – она будет рвать и метать… Но все равно она чудесная девочка! Вы ведь сохраните наш секрет, да?

– Да, – кивнул он и вновь промокнул лоб платком. – Да, ничего… – Он сделал паузу и неловко закончил: – Ничего ей не скажу.

Ободренная словами Рассела, миссис Адамс поведала ему некоторые детали популярности шестнадцатилетней Элис, подчеркивая то, что девочка всегда и ко всем относилась одинаково.

– Она до ужаса боялась кого-нибудь из них обидеть, поэтому ко всем относилась хорошо. За ней бегало полдюжины парней с намерением жениться! Естественно, мы с отцом считали такие порывы нелепыми, она ведь была слишком юна.

Мать продолжала забрасывать бледнеющего молодого человека биографическими зарисовками, а тот сидел напротив нее под белым светом круглой люстры и, не прерывая, слушал. Миссис Адамс от души радовалась возможности рассказать ему что-то такое про дочь, чего он еще не знает и о чем не догадывается, причем в ее рассказах отсутствовала спонтанность: она все продумала заранее; впрочем, даже она не могла не почувствовать, что на Рассела обрушилось слишком много сведений. Время шло, и женщина все больше походила на актрису, вынужденную импровизировать, потому что все остальные на сцене позабыли свои реплики, но отважная душа не сдавалась, несмотря на молчание аудитории.

Тем