Девочки - Анжелика Николаевна Королёва

– Так оно. – Варя разлила остатки вина.

– Покурим? – Аня вздохнула.

– Э, мать, ты чё? Ты ж только на дипломе курила и то месяц. – Варя напомнила, когда они защищали диплом, дымили всем курсом в час по сигарете, докуривали чина́рики до самого конца, держа их в руке на спичках.

– Так курила же. Давай не жмись! – Аня потянулась к Варе за сигаретой.

– Да на, мне не жалко. – Они подошли к окну, открыли форточку и закурили.

– Ань, тебе не страшно? – спросила Варя.

– Страшно, Варь, – ответила Аня не сразу, – как подумаю, что родным скажу… если узнают.

– Т-ты чё, совсем, что ли? – Варя подавилась дымом и закашляла, – ничего никому не говори! Сумасшедшая!

– Так я ж могу ляпнуть, – продолжала спокойно курить Аня, будто делала это всегда, но не докурила, и затушила половину сигареты. – Не умею я врать, Варька.

– Бли́нский! Не езди домой пока, а в письмах ври. Не-е, говорить нельзя, ты чё?! Да и говорить-то нечего, – опять наступила тишина.

– Варь… а ты от меня не отвернёшься? – Аня начала всхлипывать.

– Ты чё, Кузина, ей-богу, нарываешься. – Варька положила сигарету в пепельницу, обняла подругу.

– Смех и грех, Варь. Сама не знаю, что делаю. – Она начала плакать.

– А, может… – Варя осторожно произнесла: – Ну её на хрен, эту работу, может, без неё как-нибудь, Ань?

– Может… – Аня перестала плакать. – Но… мне иначе не подняться, Варь, где сейчас столько денег сразу дадут. – Она снова взяла окурок, подожгла, докурила и, приняв окончательное решение, ответила: – Надо просто сделать это, и всё! – сказала она сухим переменившимся тоном.

– Ну, да, – Варя повторила за ней, – в конце концов, ты всегда можешь вернуться. Помнишь, в училище, предлагаемые обстоятельства? Только роль на сопротивление.

– Ну да… задолбали меня эти обстоятельства… ещё какое сопротивление. – Аня медленно повторила за Варей.

– Господи, что я говорю, Станиславский хренов! Сама не пошла, а тебя толкаю. – Варя посмотрела на стол. – И выпить нечего, ладно, сейчас сходим.

* * *

– Анна Степанна, мы вам сюрприз приготовили! – весело, на весь актовый зал, кричали старшеклассники, когда закончилось их последнее занятие, и она собралась попрощаться.

– Давайте! – Аня развела руки в стороны, показывая, что открыта для предложений.

В старшей группе было человек пятнадцать, Паша сел за пианино, все обступили его, он заиграл знакомую мелодию Маликова. «До завтра», – догадалась она по первым аккордам. – Интересно, – грустно сказала вслух.

Ребята запели, только слова были другие, про неё. Они сами вставили строчки про то, что она добрая, что они мечтают снова встретиться и уже никогда не быть врозь. Слушать было тяжело. Она снова задумалась о том, что предаёт детей, которые сроднились с ней настолько, что собрались сейчас и поют для неё эти тёплые слова. Некоторые строчки «До завтра, прощальных слов не говори… поделать ничего нельзя, посмотри в глаза, посмотри нам в глаза…» прожигали насквозь. Смотреть в глаза она не могла. Знали бы её милые дети, куда она уезжает и стоит ли петь ей эту прекрасную песню?

Когда допели, подошли, окружили её дружным кольцом, Аня не знала, как реагировать, залепетала слова благодарности и замолчала, потому что слёзы стояли в горле. Потом Паша играл что-то жалостливое, от этого было ещё хуже. Затем музыка прекратилась.

– Как вам сюрприз? – сказал Паша, встал из-за инструмента и понял, что они попали в точку.

– Простите меня, пожалуйста, простите, если можете! – только и могла выдавить она сквозь слёзы, не ожидала, что будет так тяжело расставаться.

Они загалдели, начали что-то говорить, успокаивать её, обещали встретиться и всей ватагой пошли провожать до дома. Долго стояли во дворе, шумели, пели что-то, решили, что есть ещё последнее выступление: концертный номер из «Трёхгрошовой оперы», который они покажут тем, кто придёт. И они договорились, что грустить не о чем. «Будь он неладен!» – подумала Аня про номер с проститутками, который оказался пророческим.

По большому счёту, больше прощаться в этом городе было не с кем. Дети всё сказали, с Варей попрощались, с педагогическим составом она не дружила, Машка избегала её: то ли обиделась, то ли правда была занята, как говорила по телефону. Ане некогда было понимать, что происходит, всё закрутилось быстро, нужно было забирать документы, договариваться, чтобы хозяева присмотрели за вещами какое-то время, показать с детьми номер на концерте, купить билет и ехать.

Когда они со старшеклассниками выдали на обозрение свой опус, школьники были в восторге, а педагоги в ужасе, кто-то сказал, что хорошо, что больше такого они не увидят и были рады, что Аня уезжает. Дети защищали её и были очень довольны, а для Ани мнение последних было главным. Машка так и не пришла их поддержать, худо-бедно они нашли фонограмму, и Аня отвечала за музыку. Когда доработала в школе последний день, старалась ни с кем не откровенничать, забежала к Варе, решили, что уезжает не за тридевять земель и скоро увидятся. До этого девчонки пару раз приходили к Машке, никто так и не открыл, по телефону сестра Люся отвечала, что Машка в основном сейчас у матери, взяла подработку, а мать сидит с Валериком. Аня смирилась с этим, позвонила на новую работу, договорилась с Котофеичем о приезде, и в среду вечером, укатила на Амози́тском «Икарусе» в Свердловск.

* * *

Она шла знакомым маршрутом, от трамвайной остановки до офиса на улице Юма́шева. Совсем недавно они были здесь, с Машкой, и на улице было теплее. В этот прохладный ноябрьский вечер, она куталась в тот же фиолетовый пуховик, но никак не могла согреться, только ёжилась не от холода, а от непривычного чувства и нервного давления, которое с каждым шагом подступало плотнее со всех сторон.

«Надо было надеть платок или шапку-трубу». Она чувствовала себя неуютно, отгоняла плохие мысли, ей отчего-то хотелось сейчас закрутить на шее желанный чёрный с большими яркими цветами посадский платок, подаренный матерью и громко запеть. Она любила этот платок, он очень ей шёл, но так давно не ходили, а тем более не стоило ей появляться в таком виде там, куда она шла. Она привычно поправила сиреневый берет, который подходил ей и сочетался с пуховиком, и потихоньку успокаивалась.

Выглядела она более-менее сносно: сапожки смотрелись как новые, красивые чёрные, почти ботфорты, она их подклеила, и теперь они выглядели отлично. На них, в прошлом году она потратила почти всю зарплату. Знакомым матери они пришли из-за границы, по бартеру, размер был маленький, и хотя Аня носила тридцать шестой, иногда ей подходил