Суоми в огне - Ульяс Карлович Викстрем

Паренек, который еще до последнего времени держался на танцах в стайке мальчишек, падких на всякие выдумки, вдруг незаметно вытягивается, начинает следить за собой и однажды появляется на людях аккурат по причесанным, в блестящих ботинках и в галстуке. Раньше он только дразнил девчонок и дергал их за косички, теперь же посматривает на них другими глазами. Появляются новые знакомства, новые интересы.

Никогда человек не меняется так быстро, как в этом возрасте. Вот так же, незаметно для матери, вырос и возмужал Тойво. Особенно отчетливо Сийри увидела это в последние дни, когда настала пора собираться в дальний, неведомый путь. Тойво старался держаться среди взрослых. Мальчишки с их озорством и полудетскими тайнами его уже не интересовали. Он стал сторониться и подростков. Зато его неодолимо влекло к большим парням, уже считавшим себя настоящими мужчинами.

Последняя ночь дома. Завтра в путь. На душе неспокойно. Неизвестно, где застанет их завтрашняя ночь... Тойво думал, и разные мысли приходили ему в голову.

Вдруг вспомнилось, что до отъезда надо еще сдать в библиотеку книги, хотя расставаться с книгами было жаль. Тойво охотно взял бы с собой какую-нибудь, ту, например, где рассказывается об удивительных ящерах, населявших землю миллионы лет назад.

Матери тоже не спалось. она вздыхала и ворочалась в постели.

— Тойво, — вдруг раздался в темноте ее голос. — Что?

Парень приподнялся на локтях.

— А что ты обуешь? — озабоченно спросила Сийри.

— Ботинки, наверное...

— Они же рваные.

— Ну, тогда попрошу новые. Дядя Юкка обещал. — А он где возьмет?

— Не знаю.

На станции собралось много народу. Более сотни отъезжающих красногвардейцев, да еще провожающие, Сийри Халонен тоже пришла проводить сына.

Бедная вдова никак не могла взять себя в руки, на глаза у нее навертывались слезы, а подбородок мелко дрожал от еле сдерживаемого плача. К горлу подступал тяжелый комок — не от горя, не от боли, а просто от сильного волнения. Она то и дело нервно кусала красную шерстяную варежку, пока та не намокла и не заледенела на морозе.

Добрым мальчишеским сердцем Тойво очень жалел мать, и ему было тяжело смотреть сейчас на нее, но пока он не умел еще утешать. К. тому же Тойво немного стыдился ее слез и смущенно повторял:

— Мам, ну ладно... Не плачь...

Они стояли вдвоем на платформе, и мимо них торопливо проходили командиры Красной гвардии, оживленно разговаривая, возбужденные, чуть-чуть взвинченные.

— Вон видишь Лундберга, он не едет, — сказал Тойво. Ему хотелось отстраниться от матери, но она крепко держалась за сына и все приговаривала:

— Будь осторожен, Тойво, береги себя... И помни про бога. Молись каждый день. Не забудешь?

Тойво никогда не молился. Он не верил в бога, да и молитв-то никаких не знал, кроме тех, которые его заставили вызубрить в школе. Но сейчас он все же ответил:

— Хорошо, хорошо, мама...

— И сразу же напиши с места. Обещаешь?

— Ну, конечно, напишу.

Тойво знал, что его приятель Илмари Кавандер где-то среди оркестрантов. Отец Илмари уезжает с красногвардейцами и оставляет сыну свою трубу и место в оркестре Рабочего дома. Тойво и Илмари выросли на одном дворе, и Илмари тоже хотелось бы на фронт, вместе со всеми.

— Нас, может, еще тоже возьмут, — сказал он вчера Тойво. — Один дядька говорил, что на войне и трубачи нужны. А ты как думаешь? Ведь раньше, говорят, в армии были свои барабанщики. Ты читал? Я вот читал в «Сказаниях прапорщика Стооля»[10]. А здорово было бы, если б и нас взяли, верно?

Пока Тойво вспоминал этот вчерашний разговор, Халоска приглядывалась к отъезжающим и заметила, что ее Тойво одет хуже всех.

— Ты замерзнешь там в снегу. Холодно ведь.

— Да не замерзну.

Последние слова Тойво произнес с заметным раздражением.

У многих мужчин были темные осенние пальто, а у Тойво только короткая тужурка, да и та уже старенькая. У других, видать, было и под низ поддето что-то теплое, свитер или рубашка, а у Тойво ничего. Он только обернул грудь газетами и туго затянулся патронташем. Натянув меховую шапку поглубже на уши, он шутливо сказал матери:

— Вот видишь, вовсе и не холодно. А ты волновалась.

Состав был уже готов к отправке — длинная цепочка небольших товарных вагонов и два пассажирских вагона посередине. Тойво пританцовывал на месте, постукивая ногой об ногу. Ему хотелось, чтобы скорей поехали.

Услыхав, как Халоска волнуется за сына, стоявший рядом Аукусти Карпакко начал ее успокаивать:

— Да вы не беспокойтесь, мы о нем позаботимся. И одежонку ему теплую раздобудем.

— Уж будьте добры, присмотрите хоть вы за ним.

Губы у Сийри при этих словах дрогнули, она опять поднесла варежку к лицу и отвернулась.

Теперь она остается одна с Сеппо и со слепым стариком, и жить ей будет еще тяжелее. Да и кто знает, вернется ли Тойво. Уедет сейчас — и поминай как звали. Ведь случилась же беда с Тенхо. А тоже растила — надеялась, а вырастила и потеряла.

Подошли начальник поезда Юкка Ялонен, начальник рабочей милиции Лундберг и остановились недалеко от Халоски.

— Ну, смотрите, семьи остаются на ваше попечение, — сказал Юкка. — Если тут жарко будет, то действуйте...

— Постараемся. Будьте спокойны.

Лундберг был очень деятельным человеком. Когда в начале года нужно было раздобыть хлеб для рабочих Турку, он добрался до революционного Петрограда, побывал на приеме у Ленина и доставил в Турку целый вагон зерна.

— Если что случится, держи связь с Тампере. Там будут знать, где мы находимся, — говорил Лундбергу на прощание Юкка.

Повернувшись к товарищам, Лундберг протянул руку Туулиахо, одному из активнейших организаторов рабочей милиции в Турку. Туулиахо — высокий и сутуловатый, да оно и неудивительно: добрую половину своей жизни он таскал в порту тяжелые доски и огромные тюки. Говорили, что этот человек наделен необыкновенной силой, недаром же он считался самым выносливым грузчиком в порту.

При посадке в вагоны образовалась толкучка. У пулеметов возились два веселых с виду человека. Тойво встречал их иногда в спортзале Рабочего дома, оба они занимались борьбой.

Тот, что поменьше ростом, напевал себе что-то под нос и озорно подталкивал друга. А второй приплясывал, чтобы согреться, энергично размахивал руками и похлопывал себя по лопаткам. Одеты они были довольно легко, на голове у обоих были серые