Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

машин, а на работу пешком ходит; нет, чтобы рюмочку предложил, когда придешь, — мать всегда заступалась за него. Со временем у нее с Кондрашовым как бы выработался тайный союз помощи друг другу, защиты друг друга.

Он надел плащ и вышел. Дождь не шел, небо было затянуто тяжелыми облаками. Кондрашов не любил пору осени, это жило в нем с детства. Опадающие листья вызывали тоску, ветры выдували летнее тепло, на земле становилось пустынно и неуютно.

Кто-то рядом громко сказал:

— Кондрашик!

Кого-кого, а Кошубаева он не думал встретить: лет пять не виделись. Но это был он, Ильяс Кошубаев, однокурсник по институту, добрый старый друг. Откуда он мог появиться?

— Неужели ты? — удивленно проговорил Кондрашов.

— Сначала здравствуй! — крепко сжал руку, не выпуская, торопливо заговорил: — И имей в виду: я очень рад, что тебя встретил. А теперь подробности. Работаю инженером по труду и зарплате в министерстве строительства. Дико тоскую, утопая в канцелярских бумагах. Без конца пишу заявления с просьбой направить в любую дыру, лишь бы был самостоятельный участок. Начальник отдела сочувствует, заместитель министра соглашается, министр глух и нем к моим просьбам. Иногда выезжаю, но довольно редко. Здесь уже четвертый день с проверкой. Через полтора часа улетаю домой. Все!.. Как ты?

«Не знает…» — мелькнула мысль.

— Живу понемногу, — неопределенно ответил Кондрашов.

— Как мне не пришло в голову спросить о тебе? Хоть посидели бы вечерок! — Взглянул на часы: — какой у тебя адрес?

— Ломоносова, сто двадцать три, квартира два. Запиши, забудешь!

— Ни в коем случае, — рассмеялся Кошубаев. — Улица великого ученого, дом — один, два, три, квартира — средняя цифра: два. Не видел твоего дома, но могу сказать: одноэтажный, без коммунальных услуг. Сапожник без сапог, строитель без приличной квартиры! — Понимающе кивнул: — Величайшее противоречие эпохи: все для других! Скажи мне на прощание что-нибудь приятное, да побегу. Самолет не верблюд, не догонишь, если опоздаешь, а у меня вещи еще в гостинице.

— Здоровья и счастья семье твоей, Ильяс! — сказал Кондрашов.

— Спасибо! Выкроишь время, черкни мне, на министерство. Там найдут!

Кондрашов посмотрел ему вслед: все такой же коренастый, быстрый и ловкий, бывший боксер! Мечтает о самостоятельной работе на стройке! Сиди, Ильяс Кошубаевич в министерстве, подшивай бумажки, на кой тебе леший ярмо на шею! И тут же возразил себе: «А сам ты считал работу на стройке ярмом?» — «Так я прямо из института, привык уже!» — «Только ли привычка, признайся честно? Если бы не несчастный случай и что за ним последовало, ты говорил бы не так».

Мокрый асфальт под ногами блестел от электрических огней. Небо на востоке прорвалось, по горизонту легла серая, холодная полоса. Чтобы не выходить на центральную улицу, Кондрашов свернул влево. Поднял воротник плаща, глубже натянул кепку. Если бы он работал, то сейчас шел бы домой. Или ехал автобусом. А завтра пришлось бы ходить с комиссией, сдавать сорокаквартирный дом по улице Чехова. Поставили ли там замки на внутренних дверях в девятой квартире? Вытяжную трубу надо было еще раз покрасить. Комиссия, возможно, не заметит, да не в ней дело, Кондрашов привык сдавать дома в полной готовности. В них жить людям.

И остановился, словно идти дальше было некуда. Он же не работает в СМУ! Все, товарищ Кондрашов, все кончено! Сдай свои думы в архив, выбрось из головы.

Петляя из улицы в улицу, он ходил не менее часа, устал, с удовольствием вернулся бы домой, если б не боялся встретить Воронова. Нет, он не пойдет к Матейко, не пойдет ни к кому! Сидеть вечер среди людей, когда у тебя кошки скребут на душе — ничего не получится. Кто-то из приглашенных к Матейко знает, должен знать, что Кондрашов больше не тот, каким его считали и знали вчера, позавчера. И если не сразу, то, подвыпив, обязательно скажут: «Что там у Кондрашова произошло? Кто-то что-то говорил…» Никто ничего не говорил! Сами узнали, да неудобно выложить сразу: так, мол, и так, Кондрашова-то того, за ушко да на солнышко! Не слышал? Как же, весь город знает! И поделом. Говорят, человека убил! Что-то там с какой-то вдовой произошло, не то ухаживал за ней, не то она сама к нему бегала. А как дело дошло до разрыва, выгнал ее из кабинета!.. Неужели его жена ни о чем не догадывается? Бедная женщина!

Сплетни будут, подумал Кондрашов. Надо уехать, хоть куда! Только согласится ли Саша? Может, уехать одному? Плохо без семьи, понятно. Если служба в армии, длительная командировка, экспедиция — тут ничего не попишешь. А сам по себе… Как тяжело ему сейчас в семье! И им всем тяжело — жене и матери. И отцу. Только дочь ничего не понимает. Может, и дочь со временем поймет, что с отцом произошло: не будет же она все время глупышкой с короткими косичками! Годы идут быстро.

Рассуждая сам с собою, он увидел кружку с шапкой пены, нарисованную на стекле пивного бара. Не раздумывая, свернул к пивной, вошел, сел за столик в углу: оттуда хорошо было видно всех посетителей. Заказал пива.

Никогда не был он здесь и с интересом разглядывал засаленные столики, не первой свежести занавески на окнах. Под низким потолком облаком колыхался табачный дым. Говор сливался в единый гул, в котором плавали только отдельные слова. Полная женщина в грязном фартуке сонно подошла к столику, тряпкой смахнула рыбьи кости. Официантка принесла пиво. Кондрашов припал к кружке, с жадностью выпил. Пододвинул вторую. Разглядывая людей в баре, невольно прислушался к разговору слева. Увидел большого крупнолобого мужчину с полным ртом золотых зубов, и второго — с бегающими глазками. Глотками отпивая пиво, золотозубый говорил:

— Так ты никогда концы с концами не сведешь! После первой же инвентаризации сядешь за решетку.

Оба они были уже не трезвые.

— Ты купи пульверизатор, — поучал золотозубый. — Обыкновенный, как у парикмахеров. Вечерком, закрывая склад, вгоняй в каждый мешок литра по два воды. Ровненько, со всех сторон. К утру тара будет сухая, а сахар потяжелеет. Или воду в ведре рядом с мешком поставь. Сахар сам влагу натянет. Это хорошо в маленьком складе, а в большом ведер не напасешься… И в мешках не отпускай! Наши мешки — стандарт. Приучи, чтобы к тебе со своей тарой ездили, как я приучил. Тогда на перевесе тысячи выиграешь. И будешь жить!.. Никакой прокурор не доберется, никакой контроль тебе.

— Астахова боюсь! — говорил маленький, наклоняя набок голову. — Поймает — со свету сживет. Следит, сволочь, за каждым шагом. Знать бы, где упасть, как говорится, соломки бы подостлал. Да побольше…

— Не трусь! — уверенно проговорил