Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

золотозубый. — Скоро твой Астахов вот где у меня будет! — вынул из-под столика крепкий кулак с кольцом на среднем пальце. — Уже клюет! Удастся сунуть ему взятку, станет молчать как рыба. Тогда я ему и о тебе скажу, чтобы не капал на нервы.

— Не возьмет он взятку, — возразил маленький. — Не знаешь его!

— Дурак ты! Думаешь, положу на ладонь гроши, подойду и скажу: — Товарищ Астахов! Возьми и заткнись! Я тебя не знаю, и ты нас не знай. — Это раньше было так, при царе-косаре. Я ему, может быть, так дам, что он поначалу за честь сочтет взять. К примеру, отрез на костюм по шестьдесят рублей метр, купленный из-под полы — ко дню рождения! Или как вот его депутатом в горсовет изберут… А лучше всего дарить женам таких, как Астахов. Бабы смелее берут подарки. К примеру, кулончик на цепке, рублей за триста, а? Не устоит! А откажется сдуру, потом ее инфаркт хватит!.. Испытано!

Кондрашову принесли еще кружку пива, хотя он не заказывал. Чтобы после не ждать официантку, сразу же рассчитался.

Несколько минут золотозубый что-то шептал на ухо своему другу. Откинувшись на стульях, они расхохотались. Ожидая официантку, золотозубый пристально посмотрел на Кондрашова. Толкнул в бок маленького. Тот настороженно обернулся. Кондрашов тоже посмотрел на золотозубого: кажется, где-то видел, но где?

— Не помнишь? — грубовато, на ты спросил тот.

— Не помню, — признался Кондрашов.

— На горкоме вместе были, на бюро, — напомнил. Выставив перед собою широкую ладонь, дунул, словно сметая с нее налипший мусор, довольно определенно пояснил: — Сначала тебя, потом меня. Я видел, как ты переживал, когда вышел. — Поднял свою кружку, чтобы чокнуться: — Давай, штрафник, за здоровье непьющих!

— Значит, вас тоже… — нерешительно проговорил Кондрашов.

Золотозубый рассмеялся:

— А мне все равно! Меньше хлопот. Прошлый год приняли, в этом году уволили. Лишь бы с работы не спихнули. Из партии меня уволили по соображениям моральной стороны — дура одна накапала.

Не ожидая ответа, поднялся, сел рядом. Рассказал, что работает кладовщиком на базе Сахаросбыта. Путался с одной, потом бросил. Приставала, ходила, да и брякнула заявление прокурору. Ревизия была, то да се, но обошлось без суда. Из партии только турнули. Он ей еще припомнит. Будет она, — круто выругался, — знать, на кого стучать. Потом спросил Кондрашова, как тот отделался. Участливо предложил:

— Давай к нам! Экспедитором. Позарез нужен свой человек. Про тебя там, перед бюро, говорили: толковый парень.

Кондрашов грустно посмотрел на кружку с пивом.

— Не приходилось. Незнакомое дело.

— Ха-а! Ничего мудреного нет. Приходи, если надумаешь, только не тяни, на эту должность охотников много. Я тебя порекомендую. Начальник у нас добрый, с ним можно жить… Приходи. Все равно придется работу искать!

— Нет, экспедитором не смогу, — признался Кондрашов.

— Как знаешь, — недовольно протянул золотозубый. — Не забывай, что ты теперь… — не договорив, покрутил в воздухе выставленные пальцы. — Бывай!

Они ушли, а Кондрашов сидел и сидел, медленно допивая пиво.

«Позарез нужен свой человек», выхваченная из разговора, надоедливо кружилась фраза золотозубого. «Свой человек». «Свой…» Это он, Кондрашов, стал своим человеком крутолобому проходимцу, нагло учившему второго жулика обрабатывать водой из пульверизатора мешки с сахаром. А ловко придумал, собака!.. Свой человек, случайный «друг» по несчастью. Но он не чувствовал себя несчастным. Лишь бы из Сахаросбыта не выгнали, место хорошее попало. К себе позвал. Увидел «толкового парня», подходящего для своих операций? Решил пополнить компанию? Мол, снят с работы, исключен из партии, при нем можно делать все, будет помалкивать. Собственно, не стоит в этом разбираться. В жизни все довольно просто: человек не болтается в пространстве. Оторвавшись от одного берега, он, естественно, плывет к другому, если не захочет или не сможет вернуться обратно.

4

Здоровый человек не замечает здоровья. Оно как воздух. Так и счастье. Человек исхаживает каждодневно многие километры, работает, спорит, думает, толкается в автобусах, успевает забежать в магазин, почитать газету и, если он доволен работой, счастлив в семье, видит свой завтрашний день, делает свое «завтра» — он не устает. Иногда он ложится в постель смертельно усталым, но достаточно короткого сна, чтобы утром снова встать бодрым, радостным, счастливым.

У Кондрашова это было. И исчезло, словно осенний ветер выдул все, что росло, строилось, создавалось годами жизни.

Три дня он не выходил из дому. Часами бродил по комнате, не способный ни читать, ни думать. Видел, как дни бесцельно откалывались от жизни, проходили мимо, не оставляя о себе воспоминаний. Только календарь вел регистрацию времени: с каждым днем становился тоньше и тоньше, упорно приближаясь к листку с последним числом года.

На четвертый день он сорвал листок календаря. Прочел: десятое сентября, долгота дня тринадцать часов пятнадцать минут. Сегодня он начинает искать работу.

— Ты не торопись, куда попало не поступай, — сказала за чаем жена. — Присмотрись, время есть.

Как она изменилась, подумал за чаем Кондрашов: лицо усталое, бледное, волосы не прибраны. Когда он женился, у Саши были хорошие косы, они так шли к ее округлому открытому лицу, к карим глазам, к немного курносому носу. Но мода взяла верх, косы она остригла. Пришлось заняться укладкой. Последние две недели она наспех расчесывала волосы, закалывала, и, примятые платком, они сворачивались на концах в сосульки.

— Без работы я не могу, ты знаешь, — ответил он.

— Все равно не торопись. Попадет что-нибудь подходящее — устраивайся. Нет, так подожди. Не сегодня, завтра что-то будет. Позвонил бы Воронову или Климчаку.

— Обойдусь. В газете полно объявлений, нужны инженеры, техники…

— На выезд, да?

— Не только на выезд… А если на выезд, как ты смотришь?

Она не думала об этом.

— Посмотрю, — торопливо заговорил он, — как пойдут дальше мои дела. Понимаешь, совестно ходить по городу, меня здесь все знают, каждый будет показывать: это тот самый Кондрашов, который… Люди страшно любят мусолить любое происшествие. Если бы я действительно был виновен во всем, в чем меня обвинили…

— Считаешь, что тебя… оклеветали? — вдруг сухо, с ноткой горечи опросила она.

— Ты не знаешь всего, о чем говорилось на бюро горкома.

— Ты бы мог рассказать мне.

— Я собирался тебе рассказать.

— Через год, когда улягутся страсти?

— Не через год, а…

— Сегодня пятый день. Мне пришлось слушать о тебе от других.

— Уже говорят? — он попробовал улыбнуться, чтобы потом сказать: ах, эти злые языки! Но улыбка не получилась: на глазах Саши увидел слезы.

— Да, говорят, — ответила она. — Не учителя, нет, они не станут, как ты сказал, «мусолить» происшествие.

— Кто-то из наших знакомых?

Она тяжело вздохнула.

— Будут говорить, — сказал он. — Лишь бы языки