Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

Несмотря на свою наружность, доктор Октавий Гастер, безусловно, пользовался успехом в обществе. На следующий день он настолько прочно обосновался в доме, что полковник и слышать не желал о его отъезде.

Он поразил всех глубиной и разносторонностью своих познаний. Он рассказал ветерану о Крыме, пожалуй, больше, чем тот знал сам, подробно описал моряку береговую линию Японии и даже принялся за моего жениха, любителя спорта, поведав ему о тонкостях гребли, рассуждая о рычагах, фиксаторах и упорах, так что несчастный Чарли вынужден был уклониться от продолжения разговора.

Однако все это он проделывал так скромно и даже почтительно, что никто не чувствовал себя уязвленным в своей области знания. Во всех его действиях сквозила какая-то скрытая сила, которая производила огромное впечатление.

Помню один случай, поразивший всю нашу компанию. У Тревора был огромный бульдог, на редкость свирепый, который очень любил своего хозяина, однако не допускал никаких вольностей со стороны остальных. Можно представить, что пса не очень-то жаловали, но, поскольку студент им очень гордился, было решено не изгонять его полностью, а запереть в конюшне, поставив там просторную конуру.

Казалось, животное с самого начала всем сердцем невзлюбило нашего гостя и угрожающе скалилось всякий раз, когда он к нему приближался.

На второй день его пребывания у нас мы всей компанией шли мимо конюшни, когда рычание пса привлекло внимание доктора Гастера.

– Ага! – сказал он. – Это ваша собака, мистер Тревор, верно?

– Да, это Тоузер, – ответил Тревор.

– Бульдог, я полагаю? На континенте их называют национальным животным Англии.

– Чистокровный, – с гордостью добавил студент.

– Безобразные животные, совершенно безобразные! Можете зайти в конюшню и спустить его с цепи, чтобы я мог рассмотреть его получше? Жаль держать в неволе такого мощного, полного жизни пса.

– Но он может укусить, – сказал Тревор с лукавым огоньком в глазах. – Впрочем, вы, полагаю, не боитесь собак?

– Боюсь? Нет, с чего мне их бояться?

Озорная улыбка на лице Тревора становилась все шире, когда он отпирал дверь конюшни. Я слышала, как Чарли шепнул ему что-то вроде «хватит шутить», но его ответ потонул в раздавшемся изнутри громком рычании.

Все мы отошли на значительное расстояние, а Октавий Гастер стоял у открытой двери с выражением легкого любопытства на бледном лице.

– А вот эти красные огоньки в темноте – это его глаза?

– Они самые, – ответил студент, нагибаясь, чтобы развязать ремень.

– Ко мне! – скомандовал Октавий Гастер.

Рычание пса вдруг сменилось негромким поскуливанием, и вместо того, чтобы яростно броситься вперед, как все мы ожидали, собака зашуршала соломой, словно пытаясь спрятаться в углу.

– Черт подери, что с ним такое?! – озадаченно воскликнул хозяин.

– Ко мне! – повторил Гастер резким металлическим голосом с мощными повелительными нотками. – Ко мне!

К нашему изумлению, собака выбежала и встала рядом с ним, совсем непохожая на привычного нам Тоузера. Уши вяло опустились, хвост поник – бульдог стал воплощением собачьего унижения.

– Чудесный пес, вот только странно тихий, – заметил швед, поглаживая бульдога.

– Так, сэр, а теперь на место!

Пес развернулся и заковылял в угол. Мы услышали звон застегиваемой цепи, и в следующее мгновение из конюшни вышел Тревор, из пальца у него текла кровь.

– Вот ведь чертова зверюга! – вскричал он. – Не знаю, что на него нашло. Он у меня три года и за все время ни разу не укусил.

Мне показалось – хотя с уверенностью я сказать не могу, – что шрам на лице нашего гостя непроизвольно дернулся, и это означало, что он вот-вот рассмеется.

Оглядываясь назад, я думаю, что именно с того момента я начала испытывать странный, необъяснимый страх и неприязнь к этому человеку.

Неделя шла за неделей, день нашей свадьбы приближался.

Октавий Гастер все еще гостил в Тойнби-Холле и успел до такой степени очаровать хозяина дома, что любой намек на его отъезд этот достойный солдат встречал презрительным смехом.

– Раз уж приехали, то здесь и останетесь, останетесь, черт подери!

При этих словах Октавий улыбался, пожимал плечами и что-то бормотал о красотах Девона, чем обеспечивал полковнику отличное настроение на весь следующий день.

Мы с Чарли были слишком поглощены друг другом, чтобы обращать внимание на занятия путешественника. Иногда он встречался нам во время прогулок в лесу, сидящим за чтением в самых отдаленных уголках чащи.

При нашем появлении он всегда прятал книгу в карман. Однако я помню, что как-то раз, когда мы наткнулись на него слишком внезапно, томик остался лежать у него на коленях.

– А, Гастер, – сказал Чарли, – как обычно, занимаетесь! Вы прямо-таки старый книжный червь. Что читаете? На иностранном языке? Полагаю, на шведском?

– Нет, не на шведском, – ответил Гастер. – На арабском.

– Вы хотите сказать, что знаете арабский?

– О, очень хорошо – действительно очень хорошо!

– А о чем книга? – спросила я, переворачивая пахнущие плесенью страницы старого фолианта.

– Ни о чем, что могло бы вызвать интерес у такой молодой и прелестной особы, как вы, мисс Ундервуд, – ответил он, посмотрев на меня странным взглядом, который в последнее время сделался для него обычным. – Она о тех днях, когда разум был сильнее того, что вы называете материей, когда великие духи были способны существовать вне наших бренных тел и подчинять все вокруг своей могущественной воле.

– А, понимаю, о привидениях, – сказал Чарли. – Что ж, до свидания, не будем отвлекать вас от занятий.

Мы оставили его сидеть в небольшой лощинке, погруженным в свой мистический трактат. Наверное, это воображение сыграло со мной странную шутку, когда я через полчаса внезапно обернулась и мне показалась, что я вижу знакомую фигуру, быстро скользнувшую за дерево.

Я рассказала об этом Чарли, но он лишь посмеялся надо мной.

Хотела бы коснуться особой манеры этого Гастера смотреть на меня. В эти мгновения, его глаза лишались своего всегдашнего стального блеска, их выражение смягчалось, и его можно было бы даже назвать ласковым. Они как-то странно на меня влияли, поскольку я всегда, даже не видя его лица, могла определить, что их взгляд устремлен на меня.

Иногда мне казалось, что это ощущение возникает из-за расстройства нервной системы или по причине болезненного воображения, но мать развеяла мое заблуждение.

– Знаешь, Лотти, – заявила она как-то вечером, войдя ко мне в спальню и аккуратно закрыв за собой дверь, – если бы это не казалось столь абсурдным, я бы сказала, что доктор Гастер безумно в тебя влюблен.

– Чепуха, мама! – воскликнула я, чуть не уронив свечу от ужаса при одной этой мысли.

– Я действительно так думаю, – продолжала мать. – Он смотрит