Пыжма - Елена Антипова

– Порядок наводим. А ты попрощаться? Там он, на дворе. В доме печка, понимаешь…

Мы уже почти подошли к двери на двор, я чувствовал запах прелой соломы и скотины, который ничем не вывести, только временем, и то не факт. Я не хотел ни с кем прощаться и теперь удивлялся тому, что не подумал об этом в дороге. Оказалось, что Игоря я боялся даже мертвого. Влад толкнул дверь. Сзади почти вплотную шел мужик с грыжей.

– Давай, не задерживай процессию!

Света на дворе не было. Единственная лампа на проводе слепо свисала, но Влад попросил:

– Вась, вруби фонарь.

Темнота переставала быть со свету непроглядной. Я видел, как ясноглазый Василий шарил по сложенным штабелем коробкам, корзинам, ящикам из-под фруктов. Нащупав слабый подвесной фонарь на десяток диодов, он врубил холодный свет.

– Вишь? Мы его простынкой накрыли.

Я различил на полу мягкую кучу, застеленную застиранной тряпкой. Узор печатный набивной. Ивановский текстиль, бязь. Такой же комплект бабушка дарила моей маме. Там нестерпимо розовые лилии чередуются с кружевными мотивами. В очертании цветов в детстве виделись мне жуткие, искаженные людские лица. Теперь один из бутонов лежал, как я понял, на носу мертвого Игоря.

– Поглядишь?

Я возразил. Резче, чем обычно позволял себе. Кто-то взял в руки фонарь: «Поближе посвечу». Я попятился. Чьи-то руки обхватили сзади мои плечи.

Я не чувствовал ни удара, ни онемения пальцев, как бывает всегда перед обмороком. Помню, как с глухим деревянным звуком упала на пол моя голова, как я в последний раз перед погружением в темноту повернулся вправо и увидел обращенные ко мне подошвами босые ступни.

Глава 5

Обращенные ко мне подошвами босые ступни были серые, как вода Большого озера за бывшим колхозным полем. Бабушка говорила, что сначала там сеяли овес, потом коноплю и лен, теперь там растет что хочет. Между пальцами ног выросли земляные курганы. От ногтей книзу сходили селевые потоки. На тыльной, невидимой мне стороне в курчавых зарослях вили гнезда большие белые цапли. В руслах морщин текли Пыжма обычная и Малая. По берегам росли купавницы, куриная слепота и вороний глаз. «Запомни эту ягоду и не ешь никогда, а костянику ешь, она красная». Но костяникой тут и не пахнет. Пахнет пихтовым болотом, мягким, по щиколотку, мхом, прелой травой. И козами пахнет. Откуда тут козы? Кто это кричит?

– Вставай, ты, песий сын! О, шевелится, стукни по щам!

Я открыл глаза и увидел нависшего надо мной Василия. Он явно не брился несколько дней. Сквозь кожу пробилась щетина, темная, как у юноши. Голубые умные глаза его смотрели испуганно.

– Слава те господи! Второго нам еще не хватало. Влад, помоги его в дом снести.

Я перекинул руки через шеи моих новых знакомых, поволок ноги следом за движением их прокуренных тел, а потом и сам пошел. Неверно, спотыкаясь. В избе закружилась и загудела голова, и я сел на то, что первое посчитал для того пригодным, – бабушкин сундук. Возле него на полу любил спать Полкан. Смесь овчарки с волкодавом. Несколько раз, оставшись один, я пытался подобраться к укрытой вязаной дорожкой крышке сундука. Пес рычал, хотя обычно он был мне другом, я обижался на него, притворялся, что иду гулять без него. Он всегда меня прощал, но к сундуку так и не пустил.

Влад отошел к клеенчатому столу и вернулся с кружкой, эмалированной: кустик земляники на боку. Кружка эта хорошо знала лес. Точно лучше, чем я. Земляники я в этих краях не помню. Здесь больше черника, клюква, брусника и гонобобель. Для них кружка была транзитной станцией между кустом и корзиной. Иногда в нее наливали молоко, ставили на печь и грели, а я пил.

– Пей, епта!

Сейчас от кружки пахло спиртом и чем-то похожим на шампунь. Я протестовал, но Влад упорствовал:

– Да че ты, как девка.

Василий на невысказанный мной вопрос пояснил:

– «Трояр», жидкость для ванн. Проверенная тема.

Но и этот аргумент на меня не подействовал. Я не пью. Да, совсем, да, никогда, ничего крепче кефира. Даже пиво. И безалкогольное не пью. Но это уже потому, что просто не нравится.

– Подшитый, что ли?

Влад разочарованно отступил с кружкой обратно к столу. Сам выпил с левой руки, прихватил обрубками пальцев на правой кусок чего-то серого.

– Меня баба, жива была, тоже шила. И торпеды, и гипноз. Херня все это.

Василий не сдавался:

– Может, чаю хоть?

Я кивнул, мужик метнулся в кухню, плюнул, выбежал из дому и вернулся с железным чайником. Постарше и ниже ростом, Василий уже нравился мне куда больше своего беспардонного товарища.

– Мы же не думали. Прибрали уже. Щас, закипятим.

Он ушел хлопотать на кухонку. Влад от выпитого разгладился, порозовел и будто смягчился:

– Это мы его нашли. Вчера Вася получил за квартал, стахановец. Ага, на лесопилке. Как будто тут есть чего еще. Ну, сгоняли до Ветлужской, взяли фунфырей и вот этой шняги. Сало. Будешь? Лан. Ну, пили ночь. Я встал поссать, светало уже. А Гоха как сидел вот на этом сундуке, так и вырубился.

Я поднялся, слишком резко.

– Да сиди уж. Или приляг, вон кровать.

Прилечь я не решился, но присел на волнующийся панцирный матрас.

– Ну, я сослепу думал, он встал уже. Глаза-то открыты. Говорю: «Че, не спится?» Подхожу, а у него язык навыворот и рожа серая. Потрогал, а он как сало вот: ни холодный, ни теплый.

Тошнило. Я кивал понимающе, говорить боялся. Представлять, о чем говорил Влад, совсем не хотелось. Я бегал глазами по избе. Из того, что я помнил, осталась всего ничего: белье на постели, дорожка на сундуке и такая же, но подлиннее, на лавке у печи. Над ней – гирлянда из сморщенных грибных кусков, метелки каких-то трав. Пыли на них столько, что и цветы, и стебли единого тусклого цвета. С полатей свисает край бурого одеяла. После бани меня усаживали на него, пока не просохну. Самое светлое пятно – кружевная салфетка под иконами в красном углу. Мебели, кроме уже означенных лавки, кровати, стола и сундука, – шаткая этажерка с фигурными балясинами. Раньше на ней стоял телевизор.

Влад дожевал сало, продолжил:

– Васю растолкал. Так и так. Говорит, вызывай ментов. А че я-то? Я и так отмечаюсь раз в месяц. И с чего звони? С валенка? Послал его до баб Раи. Да, через дорогу. Не, жива! Девяносто два года бабке. У ней