Пыжма - Елена Антипова

мобила, внук дал. Ну, вызвали Епифанова. Участковый, да. Он чрез полчаса уже тута. Да что он сделает. Сам набрал «ноль-три», а они говорят, нет машин, ждите. Вот, с час ехали. Не забрали, потому что в больницу только возят. Говорят, труповозку ждите. Ну, мы, пока ждем, пошуршали малеха. Хлам один. Ну, железки разве. Что можно было, Гохан пропил, как мамка его померла. С Никиткой.

– Влад, кружку дай!

Василий кричал с кухни. Нарочно медленно Влад плеснул себе, выпил, сунул в рот сало и протянул руку с кружкой в сторону кухни.

– Те че, встать впадлу?

– А те подойти?

– Тьфу ты, щегол!

Василий выхватил кружку, налил воды из пластикового ведерка, ополоснул, вылил получившиеся подонки на пол, наполнил кружку кипятком.

– Горячо, горячо!

Он взвизгнул неожиданно тонко, выпустил кружку на клеенку стола, расплескав немного. Вытер руки о штанины, перегнулся к подоконнику за пестрой картонной коробкой, кинул в кружку жменю заварки.

– Ща, настоится, погоди.

Лишенный кружки, Влад глядел сиротливо, скучал, ковырял в зубах ногтем мизинца:

– А ты, племянник, чьих будешь?

Я не понял вопроса.

– Ну, с какой стороны?

– Да че ты мелешь? У Гохана один брат был. Никитка – бобыль.

Василий перебил:

– Не. Дядька он его был.

– А-а-а! Так ты этого сын, как его?

– Мишки. Мишки Тарасова.

Мужики переглянулись, и никто уже больше ни о чем не говорил и меня не спрашивал.

Я таращился на заточенную в стеклянный киот икону. Она одна никак не изменилась. Подокладный Николай Угодник. В лес ли, в город ли, даже просто до магазина в село, куда бы мы ни собирались, бабушка молилась: «О, всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый наш заступниче и везде в скорбех скорый помощниче! Услыши нас, грешных раб Божиих». Я повторял за ней, и больше всего в этом святом нравилось мне, что он теплый. Хотелось подойти, взять киот, открыть икону и впервые посмотреть на нее вблизи. Я приготовился уже встать, но Влад спросил:

– То есть мы вот это правильно понимаем, что батя твой Гохана на бабки кинул?

В кружке еще был чай. Я цедил его между мыслями и не сразу понял, что лучше бы мне поспешить. Без топлива Влад делался тугим, как футбольный мяч. Я слышал, как он скрипит зубами. Я пожал плечами. Выходит, да, так и есть. Обещал приезжать, да перестал. Обещал давать деньги, но извел их. Значит, да, наверное, кинул. Но ход разговора мне не нравился. Я приложил кружку к губам, начал пить. Дно поднималось все выше, и скоро я перестал видеть моих собеседников. Хотелось задержаться в этом положении подольше. Рот набился чаинками. Они налипли на губы. Я опустил кружку, вытер рот ладонью. Холодные чайные хлопья остались на пальцах. Я спрятал их в кулаке.

Влад подхватил кружку, выгреб прямо на стол остатки заварки, налил и выпил. Про сало он в этот раз не вспомнил, сразу обратился ко мне:

– Ну, так выходит, ты Гохану пол-ляма торчишь?

Такой переход не казался мне логичным, но теперь я уже не сомневался, к чему идет дело. Я встал, в глазах снова потемнело, но дожидаться было нечего. Сейчас направо и в дверь, а оттуда…

Как раз справа мне и прилетело. И не от нервного Влада, а от ясноглазого тихони Василия. Я этому удивился и даже как будто обрадовался. Умеет жизнь удивлять. Я приземлился на колени. Дощатый пол передо мной, очевидно, со смерти бабушки ни разу не мыли, хорошо, если мели. Крошки, косточки куриц и рыб, семечки яблок, земля и песок. Я поднял лицо, но тут же получил в подбородок носком сапога.

Глава 6

Получил в подбородок носком сапога. Под щекой песок оказался жестче, чем под ладонями. Где-то чуть выше скулы холодило кожу яблочное зернышко. Меня уже били по затылку и между лопатками. Перед собой я не видел их ног. Только проход в кухню, простенок и печной бок. Я пробовал подняться, но снова падал. Они кряхтели сверху, довольно гыкали, матерились. Из носа моего потекло, комната закачалась. Пол избы представился мне палубой.

Беляна. В этих местах столько леса. Кроме него больше ничего и нет. Сегодня его чаще везут железной дорогой. Складывают в поленницы, приковывают к платформам бревна. Поезда отвозят их куда надо и возвращаются. Беляна не возвращается. Беляна – ковчег для самой себя. Это тучное тело, полное свежего, оструганного леса. В сомкнутом рту беляны – зубы-брусья. Ее палуба, широкая, как торговая площадь, – это гладкие доски. В чреве ее люди, на спине – бревенчатые избы. Под животом беляны высокая вода.

На одном из берегов Ветлуги под слоем песка случайно обнаружилась одна такая. Не целиком, но, как говорят, в отличной сохранности. Мне даже пришлось писать об этом статью для своего информагентства. Невиданная редкость: беляна не бережет себя. Она собирается здесь, наполняется человеческими силами и мыслями, а потом единственный раз – плывет. Наверное, правильно сказать: идет. Беляна в инженерном отношении вполне себе судно. Только вот шлюпы и клиперы, линкоры и яхты не разбираются в сухопутных делах. Беляна разбирается. Там, куда она доходит, она остается навек. Домами, избами, храмами, дровами, круглыми годовыми спилами под чугунными котелками. Иногда беляны так прикипают к рекам, к Пыжме Малой и Большой, к Ветлуге, Волге, что отдают свою часть на производство других лодок, паромов или настилов для понтонных мостов. Но это бывает редко, и маломерки эти никогда не смогут подняться обратно по течениям на родину своей беляны. Последняя живая беляна смотрит из-под сырого песка. Люди хотят привезти ее в город, показать ей Кремль и Речной вокзал. Но беляна не способна ходить иначе, кроме как сама. А сама она идти не может. Или не хочет.

Как она оказалась здесь? Почему никто не позарился на ее тело? За закрытыми веками я видел большой огонь. Густой дым от него летит высоко. Его видно из Ветлуги, Пыжмы и Нижнего Новгорода. В монгольской степи кочевник отирает потный лоб, поднимает в небо глаза, видит черную тугую струю. Он думает: «Не может быть!» Но беляна и правда полыхает, чадит живыми сосновыми слезами. Она брошена. Огонь выедает ее, как скорлупку грецкого ореха. Измученный огнем ковчег цепляется за берег, вода опускается. Дно беляны соединяется с дном реки. Беляна покрывается песком и илом, не хочет, чтобы ее видели такой.

Я открыл глаза и увидел огонь. Кажется, эта дверца в печи называется подтопок. Она была открыта, из нее сочились