Пыжма - Елена Антипова

– Вась, он очухался.

Мужики подошли ко мне, подняли под руки, усадили на пол. Резиновые сапоги на Владе показались мне смутно знакомыми, как и куртка на его плечах. Я опустил глаза и увидел свои босые ступни.

– Тут тридцать кусков. За мобилу твою потасканную косаря не дадут. Маловато будет. Здесь есть че?

Влад сунул мне под нос сберовскую карточку. Я напряг память: там было, но не много, примерно столько же, остальное лежало на накопительном. Но какого рожна мне об этом докладывать этим ребятам? Сейчас будут просить пин-код. Но на всех банкоматах камеры, их же возьмут за полчаса. Если успею рассказать.

– Есть? Я тебя спрашиваю.

Он ткнул меня в нос кулаком, я завыл от неожиданно острой боли, затряс головой.

– Сколько? Негусто, но хрен с тобой. Цифры какие?

– Не, Влад. Это он щас тебе сочинит, мы поедем, пока-чего, а он уже убечь успеет.

– Как он с бани убежит? Щас смотаем его – и под замок. Дождется нас, куда денется. Наврет, сам себе не рад будет. Да, Диман?

В баню не хотелось, и плевать на эти деньги, велика потеря. Я клялся, схаркивая кровавые сгустки, что все честно скажу. Василий кивал:

– Не обессудь. Только скажи – и домой поедешь. Мы ж не злодеи какие.

Василию словно было неловко, но во взгляде Влада я заметил странные злые искры, как от сосновых веток в костре. Я прикрыл глаза и назвал правильный пин-код.

– Честно-честно?

Влад улыбался. Я считал его золотые коронки под переломанным носом. Меньше, чем у Василия. Три сверху и одна-две – внизу. Это только то, что видно. Сейчас такие не ставят. Такие были у деда и у матери, до того как она решилась на металлокерамику.

– Пошли тогда на баню.

Он кивнул товарищу, и они снова двинулись ко мне, подхватили уже и почти подняли, но на полпути бросили, затаились. Я прислушался: за окнами затихал скрип калиточных петель и все громче становились чьи-то тяжелые шаги.

Мужики подняли меня, уложили на кровать, выдернули из-под моих ног ком одеяла, набросили мне на живот.

– Рожу вытри и лежи смирно!

Лежать я не собирался. Когда, согнувшись под матицей, в комнату вошел полицейский в форменном кителе, я уже спустил голые ступни на пол.

– Что, гаврики, кукуете? Где мертвец? За ним эти приехали… А это кто еще такой нарядный?

Василий поспешил ответить за меня:

– Да это родственник, говорит. Гохана. С города.

– Брат? Вроде малой еще для брата. И кто ж его так изукрасил?

Я провел у себя под носом. На пол посыпались чешуйки сухой крови. Я попробовал заговорить, прокашлялся и тогда только смог назваться.

– А! Так это вам я сегодня звонил.

Полицейский осмотрел избу. Взял со стола мой выключенный смартфон, банковскую карту и паспорт.

– Свободны! Кому говорю, свободны! Как у себя дома, блин.

Мужики засобирались, подхватили остатки «Трояра» и сала, кружку, теплый чайник. Влад ушел в моих сапогах и куртке. Его обувка – военторговские берцы на рыбьем меху, стоптанные вовнутрь, – остались у печки. На дворе мужики задержались – видимо, собирали остатки своего нехитрого хабара.

– Что ж вы, родственник, не сказали, что приедете?

Я пояснил, что звонил. Полицейский проверил входящие, удивился сам себе, кивнул на окно:

– Там ребятки приехали, за дядькой вашим. В район повезут, в морг. Пойду гляну и вернусь.

Он вышел, я поднялся. Прошлепал в кухоньку к умывальнику с треснутым зеркалом. Вид у меня был тоже треснутый. Нажал на сосок рукомойника, на ладонь упало несколько капель. Я размазал их по лицу, вытерся вонючим вафельным полотенцем. В избе было натоплено, но на деревянном полу ноги зябли. Я осмотрелся и кроме Владовых сапог ничего не нашел. Поборол отвращение, влез в них. Сапоги были мне велики размера на два, и я удивился, как этот прохиндей поместился в мои.

– Все, увезли.

Я не слышал звука мотора и спросил об этом полицейского.

– Так они на трассе машину оставили. За подвеску боятся.

Я представил, как по бугристой грязи просеки пробираются санитары с телом Игоря на матерчатых носилках. Он же огромный! Спросил, как можно такую тяжесть дотащить на себе?

– Не такой уж он и большой, дядька ваш. А им не впервой. Вы как, на похороны приехали? Отец ваш не собирается быть?

Я объяснил, что да, хотел помочь с погребением, что отца не будет, но теперь не знаю, как и быть.

– Обчистили-таки? Много? Можно, конечно, тряхнуть их, но ведь не сознаются же… А за церемонию не беспокойтесь. Тут все это просто делается. В Пыжме кладбища нет. Мать его, говорят, в Нижнем лежит. Хотите, конечно, везите туда. Не захотите – в районе чин-чинарем зароют в Баках. За бумажкой только съездить придется. Завтра – едва ли. Послезавтра. Вы торопитесь, наверно?

Я не торопился. У меня не осталось ни мыслей, ни сил. Была только головная и прочая телесная боль, жажда и усталость. Я старался удержать взгляд на лице полицейского, его фуражке, мелких черных глазах и густых бровях. Татарин или мариец. Марийцев здесь много. Этот лес – их лес, это их жаворонок-турий носится над заброшенным полем перед Большим озером. Он взлетает вверх и камнем обрушивается в сорную траву. Их черника-модо в детстве синевой пачкала мои губы. Теперь я не чувствовал своих губ. Они онемели и будто вдвое раздулись. Я прикоснулся ко рту.

– Вы как вообще? Нормально?

Полицейский теребил мое плечо. Видимо, он спрашивал меня о чем-то не в первый раз, а я не ответил.

– Темнеет, говорю. Если в город хотите, то это не раньше шести тридцати электричка будет. Здесь натоплено, ночуйте, а там решите.

Я кивнул. Полицейский попрощался. Я откинулся на сетку кровати и закачался на ее волнах. Ячейки отцовских сетей были крупные, я мог просунуть в каждую из них свою пятилетнюю ладонь. Отец сидел на табурете, курил без рук, морщился от дыма и плел. Сеть собиралась на полу буграми, я вытягивал складки и разглядывал узелки, набрасывал сеть себе на голову, смотрел из-под нее на отца, на выходящие из него облака.

Я уснул, один, в остывающем доме, с незапертой дверью и открытой печной задвижкой. Так я проспал до позднего октябрьского рассвета. Высунутая из-под одеяла рука то ли затекла, то ли замерзла. Я приоткрыл глаза и не сразу вспомнил, сколько мне лет. Я потрогал нос. Он болел, но не опух,