Пыжма - Елена Антипова

на полустанке. Не уместившиеся под дождевик кончики волос намокли и подвились, совсем как сворачиваются в кудри локоны у детей. У Женечки волосы всегда вились колечками, сами по себе. Если мама доставала завивальные щипцы, ничего не выходило. Или сами, или никак.

Нужно позвонить матери. Зарядить телефон и позвонить. Тамара сказала, что да, зарядник у нее есть, «но только от нормального телефона, а не “Эппл”». Я улыбнулся и тут же поплатился за это болью в скуле.

По пути я еще раз не отказался от «элеутерококка» и, когда дошли до одинокого синего дома на возвышенности, совсем согрелся.

– Вот и мои хоромы. Вы погодите минутку, я Бореньке скажу, что гости.

В ответ ее голосу с той стороны двойного стекла поднялось и прилипло к окну расплющенным носом лицо. Я вздрогнул.

– Встречает. Сейчас я. Боря!

Она звенела ключами, отпирала один за другим замки.

– Это от чужих. Сам он никуда, а если пожар, я его научила в окошко.

Чужие? Много ли в Сиянии осталось чужих? Забора у Тамариного дома не было, и я мог видеть отсюда, с холма, все, что осталось от улицы. Две избы еще стоят, соседская уже, видимо, вся ушла на растопку. И ямы, ямы. От бывших погребов и компоста. Вдалеке – черный квадрат пожарища.

– Теперь уже никого нет. Алексей-охотник жив был, так я не запиралась. Вон дом его, с крылечком. А умер, некому стало глядеть за домом, пока я в город или еще куда. Раз вернулась, а Борька лежит избитый. Уголовники. И ладно бы что путное взяли – телевизор и планшет у ребенка!

Ребенок подавал голос из-за последней запертой двери. В речи его я не мог разобрать слов. Тамара прошла в дом без меня, но скоро снова появилась и махнула мне рукой.

– Заходите. Он сегодня веселый.

Я наконец скинул с себя текущую водой куртку. Разулся. Очень хотелось снять штаны, и Тамара поняла меня:

– Сейчас. Я вам Борины дам. Дадим, Боря, дяде твои трикошки?

Боря – лоб давно уже не школьного возраста – вился вокруг, как общительная собачонка. Он заходил то сзади, то сбоку, приближал ко мне свой еще красный от контакта с окошком нос, улыбался, угукал.

– Вот. Зайдите в кухню, переоденьтесь. Майка там и штаны. Все стиранное.

Я и не ожидал для себя такой радости. Благодарил хозяйку горячо и путано. А потом свернул комом остатки своей одежды и натянул Борькину.

– Можно? Ну вот, великовато, но ничего. Сейчас печку раскочегарим, ваша одежка высохнет к утру. Боря, пойди в комнатку, поиграй.

Мальчишка, вприпрыжку отстукивая по деревянному полу пятками, унесся вглубь дома. «К утру?» Мне было уже совершенно тепло, но предплечья покрылись мурашками. Я не думал оставаться ночевать в мертвой деревне в доме женщины с ребенком-инвалидом. Я вскользь взглянул на Тамару. При свете безлюстренной лампы лицо ее стало казаться хищным. Узкие лисьи глаза, кругленький носик, чуть приоткрытый красный рот… Отчего она сама, со своей тревогой за сына, с замками и засовами, так запросто оставляет меня? Я задал этот вопрос прямо. Она покосилась на сброшенную мной куртку:

– Так вы же…

Я все понял. Пришлось неловко объяснять, что никакой я не полицейский, что куртку мне дал участковый с лесопилки.

– А… Константин.

В голосе ее стукнуло что-то каменное. Я подумал, что это от разочарования, оттого, что я оказался вовсе не тем, но Тамара продолжала:

– Вы, значит, и в доме у него были?

Тамара указала мне на табурет. Я покорно сел и, пока она разбирала свою тележку, говорил о своем приезде, об Игоре, о его приятелях и о том, как Константин нашел меня и помог с одеждой. Тамарина прежняя словоохотливость схлынула. Мне даже хотелось, наверное, чтобы она помогла мне вопросом или взглядом, но она только слушала и хлопотала в углу. Плечи ее, обтянутые старомодной трикотажной кофточкой, двигались ловко и будто без труда. Так двигаются гимнастки и дикие кошки. Я рассказал, как постыдно заплутал. Про странного ящера решил не вспоминать, тем более что и сам все меньше теперь верил в него.

Тамара, не глядя на меня, разожгла газовую плитку, поставила на нее эмалированный ковш с водой. Сгребла в титанический ком сваленные на печи тулупы и старые пуховики, разложила на их месте мою мокрую одежду. Печь она насытила поленьями. Стало сухо и сонно. Но и дом этот, слишком чистый, и эта женщина, такая теплая вначале и такая стылая теперь, не давали мыслям покоя. Я чувствовал, что не могу оставаться здесь.

Тамара подала молока с лепешкой. Опершись о стол пухлой ладонью, она тянулась мокрой тряпкой к дальнему краю, собирая сухие хлебные крошки. Грудь под кофточкой колыхалась почти у самого моего лица. Слишком долго. Стол был уже чист, а Тамара все терла клеенку, вперед-назад. На парах давешнего спирта я схватил ее за запястье. Она не дернулась, но смотрела по-стрижиному сердито. Что случилось? Она это из-за формы, да? Расстроилась, что я не мент? Тамара захохотала, забрала у меня свою руку, отошла к плитке:

– Ну ты выдумал, конечно. Мент, не мент. Куда ты пойдешь в сыром? Сейчас поужинаем, спать ложись. Завтра – хоть на все четыре стороны.

Она старалась говорить с прежней легкостью, но в этом соскоке на «ты» и поселившемся в ее голосе новом неловком кокетстве я чувствовал перемену:

– Игорь твой преподобный – последний мужик в Пыжме был. Дед Андрей еще вроде жив, да он ветхий совсем. А бандиты эти с Ветлужской сами. Незачем им больше лазать в твой дом. Что смогли вынести, будь уверен, все взяли.

Я был рад ее смеху и полегчавшему, даже немного развязному тону. Но страх и беспокойство не отпускали. Пугал меня и проскользнувший «твой дом», и шумные игры Борьки за стеной. Казалось, он разбегается от окна и с оленьим ревом наваливается туловищем на перегородку между кухней и комнатой. Тамара, кажется, не замечала этих звуков, мешала в ковше макароны. Нужно было что-то ответить. Я вспомнил Влада и Василия: «Странный они народ, глубинный».

Тамара достала дуршлаг и остановилась с ним над раковиной:

– Ты сам с Нижнего, что ли?

Я кивнул.

– Я так и поняла. Нету никакого глубинного народа, Дима. Это вы его сами себе выдумали. Городские-то у нас просвещенные, гусям бошки не рубят, каждую неделю в кино или в театр, для уборки клининг придумали, даже до магазина доехать лень: все на доставке. А в деревне, считай, только и остались, что баба-яга и кикимора болотная.