Пыжма - Елена Антипова

я до нитки промок от страха и стыда за самый этот страх. Параноик! Псих! Проходя мимо старой липы, саданул кулаком в ствол. Боль вернула меня в настоящее, но ненадолго. Снова начинался дождь. До центра оставалось два квартала, когда я понял, что болен.

Нос и вчера дышал с разу на раз, но теперь уже плотно обложило горло. Потливость прошла, начался озноб. Моросило не густо, но волосы, четвертый день не мытые, намокли, прилипли ко лбу. Каждый шаг отдавался в голове протяжным гулом басового колокола. «Пятерки» не было, был «Магнит». Когда я вошел в теплый зал, сразу забыл, зачем я здесь. Хотелось раздеться и лечь прямо на полу, поспать немного, выждать, когда спадет жар. Когда температура, нужно больше пить. Я хотел пить. На стеллаже с водой воды было много. Одна вода. Взял какую-то, по пути зацепил «Аленку». На кассе вытерпел жалостливый взгляд кассирши:

– Болеешь? У нас «Хугардан» по скидке щас.

Этого мне еще не хватало. Я расплатился, спросил, как дойти до автостанции, вывалился на крыльцо магазина под дождь. Полило уже по-серьезному. По горячему телу капли били ледяной дробью. Сил не было идти дальше, хотя, по словам кассирши, мне оставалось «десять минут, и все по прямой». Я перебежал площадь и оказался возле привлекшей меня краснокирпичной церкви. Дернул дверь, удивился тому, что заперто. Пришлось укрыться под шиферным козырьком стенда «Край родной». Так почти не мочило. Отдышавшись, я присел на парапет, развернул шоколадку. Надо поесть, тогда станет теплее. Так говорил отец и протягивал мне, промокшему на рыбалке, бутерброд с салом. Шоколадка таяла в пальцах. Я не понял, откуда этот старик появился рядом со мной.

Глава 9

Откуда этот старик появился рядом со мной? Вот – я. Прямые капли падают сверху на брусчатку. Прошла вдалеке неопределенных лет женщина под черным зонтом, и никого больше. Баки плыли передо мной, качались на волнах, как бакены. Красные Бакены. Баки-то стали красными недавно совсем. Так-то их имя – Никольское. По Угоднику. И церковь передо мной, должно быть, Никольская и тоже красная. С приземистым тугим барабаном. И не Баки они вовсе, а Боки. Боки Никольские. Красные боки – красные бока. У яблока, черешни, у помидоров, у старой лодки Игоря, лежащей на задах кверху брюхом. Я подхожу, поднимаю втоптанные в дерн грабли. Подвожу под залежавшийся борт деревянный черенок. Нажимаю. Рычаг работает. Из-под лодки пахнет мертвыми кузнечиками. Я нажимаю сильнее и откидываю выгоревшее дно от себя. Лодка встает на киль. На освобожденной земле я вижу дом в Пыжме.

Кто-то тряс меня за плечо, как будто я проезд не оплатил:

– Ты чего икону бросил?

Я открыл глаза. Борода клоками, бледные глаза, красный нос, блестящий, как полированный. Бродяга. Сколько лет, и не скажешь. Одет в тряпки, похлеще моих. Дерюга. И смотрит, прямо в лицо заглядывает.

– Спрашиваю, почто икону в дому оставил?

Откуда он знает об иконе, и кто он вообще такой?

– Кто надо, тот и есть. А ты мне сказать не хочешь, сам себе хоть скажи.

Мужик присел рядом на кирпичный парапет. Дождь все поливал, но странный колпак с драным мехом на голове бродяги казался сухим. Он достал из-за пазухи трубку, набил ее какой-то вонючей дрянью из мешочка и зачадил.

– Ты, барин, совсем дурной стал. Еретик-безбожник. Вумный зато! Цела палата ума, да ключик-то потерян.

Он смеялся. Я видел зубы его, желтые, слышал открытое презрение в голосе и злился все больше. Мужик не унимался:

– Не серчай, что я тут с тобой уселся. Тебе-то, наверно, не по чину такой сосед. Не барское дело с мужиком лясничать. Будь покоен, я вольный казак, может, повольнее тебя буду.

Да какой я барин? Вон, даже одежда на мне чужая, ни кола ни двора… Он проглотил смешок вместе с дымом, закашлялся. И я не сразу понял, о чем он говорил дальше и куда показывал черный ноготь его пальца:

– Вон, гляди, гляди, говорю тебе! Да не сюда, туда гляди.

Я проследовал глазами за пальцем. Такие пеньки, толстые, от древних, мудрых деревьев, я уже видел. Колоды. На них возле двери в кухню детского сада тетка в переднике рубила мясо топором. Эти пеньки обожали собаки и птицы. Им перепадали не только осколки костей, но и выловленные из супа мослы. Я подходил и трогал пальцем верхний спил пенька. Он был бархатным, как короткий мох. Кровь высыхала, теряла цвет и железный запах. Оставались только сотни и тысячи зарубок на годовых кольцах.

Теперь на площади Баков под дождем не рубили свинину или говядину. Силач с топором коленом давил на плечо мужику, похожему на моего визави, как брат похож на брата. Дальше была рука, потом другая. Обрубок, человеческая кегля на вытоптанной земле. Живой, он завывал громче паровозного гудка, как сирена, нудно, скорее бы выключить. Я прижимал ладони к ушам. Я сам выл, но все равно крик казнимого прорывался ко мне. За что? За что? За что?

– Тошно? Тошно глядеть, барин? А за то! За волю! Дикий мужик, дурной, грамоте не учен. Чего с ним беседы водить, да? На плаху его! На пла-а-аху!

Лицо бродяги скакало передо мной у парапета. В такт ему катилась, подскакивая, голова его близнеца. Оба рта их дико хохотали, прыскали каплями слюны.

– Эх вы, песьи дети! Благодетели наши! Куда ж мы без вашей указки. И как портки-то надеть, не знам. Вот вам косточки наши! Вкусные ли вам косточки крестьянские?

Палач бережно отирал топору бороду. Собаки сбегались к месту казни, визжали, прихватывали друг друга за ляжки, поднимались на задние лапы. Мертвец скрылся в этом мохнатом разномастном круговороте, изредка мелькая то серыми пальцами, то налитыми глазами, красными боками.

Меня вырвало на колени, на полу полицейской куртки и на берцы. Видимо, поэтому очнулся я в одних трусах и футболке. Но даже от них пахло желчью. Я был один на железной кровати возле натопленной печи. Я был в Пыжме.

Я густо вспотел. И когда скинул одеяло, почувствовал движение воздуха на липкой коже. Хотел встать, но голова закружилась. Я ухватился за изголовье кровати и уперся взглядом в крышку сундука. Яснее, чем раньше, я представлял сидящего на ней Игоря с разинутым фиолетовым ртом. Шум в ушах отпустил меня, я прислушался. Дрова прогорели давно, в избе, кроме меня, кажется, никого не было. Ни дождь, ни ветер не стучали снаружи. Я выпрямился. Горло обложило так, что даже струя