Пыжма - Елена Антипова

Я обещал привезти, но сначала поклялся вернуться сам. Трубку клал с чувством страшнейшей тоски по привычной жизни. Как тоскуешь в больнице по своей постели, кружке и прочей малости. Константин, державшийся до конца моего разговора с матерью, смеялся теперь зычно, до кашля:

– Ну ты горазд врать!

Пока не улетела мысль, я решил спросить его о Тамаре. Почему-то вопрос этот долго стоял у меня в горле и вышел с большим трудом.

– Так вот она кто, твоя невеста!

Полицейский поставил на табурет передо мной суп, достал из кармана многажды гнутую алюминиевую ложку и сел на кровать рядом.

– Ты когда успел-то, герой-любовник?

Я рассказал про дождь, про спирт, про ночь в Сиянии, про Борьку и странную уловку с электричеством.

– У нее же генератор бензиновый. Я года четыре тому привез из Нижнего. Она его, как стемнеет, заводит. Свои штуки заряжает, фонари, там, телефоны. Забыла включить с перепою, ну баба…

Генератор? Выходит, и не было никакого коварства? Мне стало ужасно стыдно того моего представления о Тамаре, одинокой ведьме, заманивающей на потеху мужиков в свою избушку. Идиот. Я цедил бульон, куриный, наваристый, с лапшой и рисом. Константин неуловимо помрачнел и тоже через усилие начал:

– У нас с ней, того. Вроде как конфликт, на бытовой почве. Посрались, короче, с концами. Ничего не говорила она про меня?

Вроде и не говорила, но теперь понятен мне стал и этот ее взгляд, и тон голоса ее, когда она назвала мне имя полицейского. И не было тут никакой тайны.

– Вообще хорошая баба, бойкая. Она раньше меня тут осела. Я-то сам из Ядрина, сюда после академии переехал. Считай, семь – нет, восемь уже лет. А Тамарка и сейчас ничего, скажи, да? А тогда… Ты б знал…

Я кивал. Он кивал в ответ. Молчание затянулось, я попытался нарушить его хлюпаньем, но Константину, видимо, этого было недостаточно. Он встал, скрипнув кроватной сеткой:

– Гляжу, ты молодцом. Аппетит есть, значит, дела на лад пошли. Второй час, работать надо. Ты ночуй, а там, и правда, съезди, успокой мать. А потом приезжай за невестой.

Он пожал мне руку и вышел. С улицы зарычала «Нива», а потом все тише, тише, пока опять не осталась в избе одна только тишина.

Глава 11

Осталась в избе одна только тишина. Меня сморила сытая теплая усталость. И правда. Отосплюсь. Утром станет еще легче. А там уже пусть и мать, и поиски новой работы. Надо подумать, как рассказать о том, что на самом деле держало меня в Пыжме все эти дни. Но я и сам не понимал, что это. Не любовь к выдуманной суженой точно. Болезнь, да. Но как будто недомогание мое было чуть больше банальной простуды и похмелья. Деревня держала меня крепко двумя своими Пыжмами – малой и большой. И, как непреступная стена, окружала меня Ветлуга. Это она привела ко мне и Тамару, и бандитов, и Константина, и мертвого Игоря. Это она нашептала мне странные, больные, словно чужие сны и обморочные видения.

Я уже колебался на поверхности сонной Ветлуги. Спалось, как в детстве: сладко и глубоко. Мы с Женечкой играли на дворе напротив общежития. Я раскачивал ее на скрипучих качелях. Сестра улыбалась, вертела руками, а я рад был видеть улыбку ее, такую редкую. Никого не было вокруг, будто утро еще совсем раннее, каникулы, выходной, и взрослые еще не проснулись. Я толкал стальные трубки, к которым неровным швом было приварено сиденье качелей. Женечка взлетала все выше и выше. Подол ее платья натягивался, как парус на ветру. Мы были счастливы, но на балконе появился отец и стал звать нас. В голосе его мне послышалось что-то тревожное.

Я подскочил на кровати. Стемнело, на непогашенную в кухне лампочку летел запоздалый осенний гнус, бился в стекла. Я прислушался. С улицы сиплый мужской голос, незнакомый и мягкий, звал меня:

– Дмитрий! Дмитрий!

Я поднялся, по-старчески кряхтя, потащился открывать.

За калиткой переминался с ноги на ногу крохотный старичок с бородой. В сумерках она казалась белой, как простыня. Такие рисуют на иконах святым и преподобным. Он стащил с головы вязаную шапку:

– Я Андрей. Ты меня просто дедушка зови. Я там обретаюсь, на краю.

Об отшельнике, живущем на противоположном конце единственной в Пыжме улицы, я, кажется, что-то слышал. Вот над чьей это крышей поднимается дым. Старичок смотрел на меня снизу вверх. В темноте белки его глаз будто светились голубым.

– По-соседски зашел, маслица спросить. Не дашь с возвратом?

Я сначала задумался, но скоро вспомнил, что если и есть в этом доме какое масло, так разве что просроченное растительное. Какое масло нужно? Дедушка сипло захихикал:

– Да мне б лампадного.

Такого масла у меня точно не водилось. Честно, я даже не знал, как оно выглядит.

– Ничего, ничего. Все едино в город надо бы. С Богом, Дмитрий!

Он нацепил обратно шапку и, не дожидаясь от меня прощальных слов, посеменил к своей берлоге.

Откуда он знает мое имя? Кажется, раньше, в детстве моем, не доводилось мне бывать на дальнем краю деревни. Я силился припомнить рассказы бабушки, очередь к еженедельной летней автолавке, но нигде не смог найти никого, похожего на Андрея. Лампадного.

Знобило, и я вернулся в постель. Закрыл глаза и пропал куда-то. Там я, облокотившись на реечную спинку сиденья, летел в электричке в город, подальше от кошмаров, навеянных Пыжмой. Колеса стучали гулко и размеренно, бег их ускорялся, и от этого холодело внутри, как от погружения в ледяную купель.

А там, с обратной стороны сна, в ворота безо всякого этикета тарабанили. От неожиданности я подскочил и начал оглядывать избу, хотя ясно было, что стучат снаружи. Глухие удары отдавались в голове. Я подошел к окну. Неужели дед Андрей вернулся? Зачем? Но за кустами сирени из-за калитки я едва видел чью-то цветастую макушку. До меня пытался достучаться и докричаться кто-то невысокий и, скорее всего, в платке.

Я нашел штаны и накинул куртку, но, даже застегнутая, она не спасала от колючего ветра. Порывами сбивало дыхание. И зачем я вообще выперся, я же не жду никого? За забором матерились скрипучим женским голосом:

– Открывай, мать твою размать! Думаш, не знаю, шо ты там? Печка-то дымит! Открывай, ирод проклятый!

Так не могли обращаться ко мне, но, кроме меня, теперь открыть калитку было некому. И я открыл.

Сгорбленная старуха тут же ввалилась