Пыжма - Елена Антипова

Я ухватился за край пододеяльника и силой рванул его в сторону. Ткань треснула, потом еще раз. Получившейся полоской я обернул порезанную ногу. Дома промою. Возле сундука поднял истянутые, но на вид чистые трико, вязанные из козьей шерсти носки. Тут же валялся такой же самодельный серо-жесткий свитер. И плевать, что велико. Мне бы только до станции, а в Нижнем возьму такси. Пакет с документами и телефон. Тамарин зарядник я тоже прихватил с собой, но только с тем, чтобы оставить его в сухом месте на дворе. Константин или Тамара смогут забрать его, если придут. Куртки, кроме полицейской, у меня не было. Я снял ее с гвоздя, она брякнула ключами. Заперев дверь в избу, я повертел связку в руках, осмотрел крыльцо в поисках подходящего тайника, ничего не нашел и сунул ее в пакет.

Почти четыре. Кажется, после обеда поезда отсюда ходят чаще.

И все, и все. Я шел по шпалам, прихрамывая на раненую ногу. Со стороны я был похож на бездомного. Больше, чем обычно. Электричка забрала меня с полустанка точно по часам. Я купил билет у нарядной проводницы и проспал до самого Нижнего. Во сне я видел беляну.

Часть II. Русло

Глава 12

Я видел беляну во сне той зимой часто. Горящую и замершую в песчаных наносах. Еще на плаву, но уже черную от копоти. Дымную, но почему-то не погибающую до конца. А еще мне снился дом. Как я приезжаю, собираю с пола тряпки, выставляю в ряды уцелевшие книги из сундука, вытираю пыль и выбрасываю рассохшиеся табуреты. Ночь от ночи мой дом становился чище. Но то его осаждали бандиты, то собаки выли под окнами, то в огороде я находил чужого черного кота. От этих снов я отмахивался новой работой, пультом от телевизора и джойстиком от «Икс-бокса».

Новый год мы с матерью встречали вдвоем, пакет с документами из Пыжмы пылился теперь между моим письменным столом и стеной. История о несостоявшейся невесте из деревни всплывала еще не раз. Я делал драматичное лицо, загадочно молчал, и мама отступала.

Отец звонил за это время два раза, но я ничего не рассказывал ему об Игоре. Сам он никогда бы не спросил. Он боялся его не меньше, чем я. Матери я только в январе сказал, что до меня дошла новость о смерти дядьки, ее это будто не впечатлило. Но потом, во второй половине февраля, когда установилась оттепель и запахло голой землей, за чаем в воскресенье она спросила:

– А дом? Не знаешь, кто там теперь в доме Игоря?

Я действительно не знал, и проще всего было ответить честно и коротко. Но вопрос этот отчего-то выбил меня из размеренного выходного настроения, из моего так долго строившегося спокойствия. Я сочинил для мамы историю про маргиналов, которые жили там вместе с дядькой, да так, наверное, и живут. Она поохала, фантазия моя как по маслу вошла в ее картину мира. Больше вопросов не было. У матери ко мне. Я же чувствовал, как дом все больше овладевает моими мыслями, как он проникает в мои планы. Окончательно дом победил в апреле, когда дикая животная сила потянула меня в Пыжму.

Я старался найти объяснение моему дурному желанию снова увидеть дом. Рассуждал так: это недвижимость, которая в теории принадлежит мне. И нет в мире больше ни одного такого места. В этой съемной квартире я не могу выбрать даже цвет обоев, и каждый месяц приходится держать в уме штуку очевидную, но обидную: ты здесь чужой, и в любой момент тебя попросят отсюда. И ты, как пять или шесть раз до этого, покорно пойдешь искать себе другое временное убежище, не сможешь ничего возразить. В Пыжме есть крыша и печь, есть баня. Необязательно там жить всегда, да и не получится, но можно приезжать туда, пусть затем только, чтобы почувствовать себя дома. Я перебирал документы, разглядывал спасенные из сундука старые фотографии: на многих из них краснели тонкие порезы. Мне было их жаль. И дом было жаль. Вот, наверное, о чем говорил Константин.

О Тамаре я почти не думал. Она и не снилась мне. Я вспомнил о ней, когда однажды возле «Пятерочки» увидел женщину с мальчишкой лет двенадцати в инвалидной коляске. Она пыталась втащить его на высокий бордюр тротуара, а я, как идиот, смотрел на ее мучения, слушал мычание капающего слюной себе на ворот подростка. А когда опомнился и кинулся помочь, она уже справилась сама. Я вспоминал Тамару под дождевиком в каплях воды, с тележкой на полустанке и никогда – горячей и обнаженной в моих руках. Представлял очертание фигуры ее и голос, но не видел лица.

Еще я читал. Сначала перед сном взбрело в голову узнать, откуда взялась Пыжма. Не река, а поселок. Я почти ничего не нашел. Наверное, деревня с марийским звучанием выстроилась в советское время. Или существовала как перевалочный пункт при лесозаготовке. Отсюда, видимо, и лесопилка. По Малой Пыжме лес, еще свежий, неотесанный, спускали в Большую и там собирали зимой одноразовые русские ковчеги-беляны. В графе «население» стояла цифра за две тысячи десятый год. Пять человек. По данным всемирной энциклопедии, Игорь числился пока среди живых. А кто еще? Безумная Рая. Чудаковатый дед Андрей.

Гораздо больше писали о Баках и ближайших к ним селениях. Рабочий поселок, лес, Ветлуга, север области и крестьянские бунты. Я закрывал глаза. Передо мной снова лежала на плахе голова, похожая на голову странного бродяги, приставшего ко мне под дождем. Горели избы, визжали девушки. Пресловутый беспощадный русский бунт. Отвратительно кровавая, поначалу успешная, как бы сказали теперь, низовая инициатива. Казаки и крестьяне шли за прелестными письмами Разина, принимали его как равного, такого же обездоленного. Наконец-то нашелся кто-то, говорящий на их языке, а не на барском. Они же до Астрахани дошли. Солнце, бахча, Волжское русло, самое широкое, с песчаными косами, островами на отмели. Зачем потом повернули к северу? Дались им эти болота, хмурый здешний народ, снежные зимы по полгода. Эти места, клюквенные, топкие, пахнущие даже летом прелой сыростью лесной подстилки, будто бы созданы для того, чтобы там все заканчивалось.

Мужик привычен к розгам и голоду, но от снисходительной милости, от старательного благодушия и вечной притворной жалости господ у мужика разом болят все зубы. Позже будут и