Пыжма - Елена Антипова

– Чего милиционер зачастил? Отвечай!

С этой женщиной я, кажется, был знаком. Но как ни приглядывался, не узнавал ничего в этом обтянутом в несколько трикотажных слоев теле. Поверх вязаного, распущенного и заново связанного было наброшено восьмидесятых годов пальто. На голове не один платок, а два или три, один ярче другого.

– Молчишь, срака?

Бабка толкала меня к дому, но я решил, настолько твердо, насколько мог теперь, стоя в ледяном октябре с заложенным носом: внутрь я ее не пущу. Я спросил, кто она, собственно, такая, и по какому праву…

– Райка! Райка я! Помнишь?

А ведь я уже почти сам догадался. По движениям кивающей головы, по неуловимым чертам губ и по колечку, болтающемуся на запястье старухи на обувном шнурке. Я поздоровался и повторил свой вопрос, но уже вежливо. Зачем она пришла? Случилось что?

– Ты сдурел, что ли? Как звать тебя? А, Димка, точно, Димка. Мишка – это отец твой дурной. Чего случилось? А то, что Игорь подох, и тут который день двор проходной. То одни приедут, то другие, то девка эта кружит, кружит.

Какая девка?

– У которой дите бесноватое. Вчера ходила, нюхала, лупала зенками, а как меня завидела, убегла к лесу.

Я удивился. Тамара искала меня? Настырная бабка больно пихала под ребра острым локтем:

– Войти дашь или как?

Я пробовал держать оборону, но она обошла меня сзади и просочилась в избу, как к себе домой. Когда я нагнал ее в комнате, то застал уже над сундуком. Крышка была откинута, а от бабки на поверхности остались только валенки в галошах и тощий трикотажный зад. Верхней половиной она пропала в недрах сундука и по-хозяйски вышвыривала оттуда тряпки, книжки, картонные папки:

– Куда ж ты ее задевала?

Я растерянно свирепел. Подойти к ней, вытянуть наружу, выкинуть за порог. Этого я хотел. Но смотрел на хлопковые колготки ее, собравшиеся гармошкой на икрах, выбившиеся из-под платков седые волоски надо лбом и медлил. Бедная старая женщина. Я прокашлялся, чтобы хотя бы гаркнуть на нее, как отец, но дал позорного петуха.

– Не шуми, не шуми, Димка. Бабка твоя брала у меня душегрейку и платок. Платок он – вон он, я его забираю. А тулупчик-то где?

Да без понятия я. Бабушка померла сколько уж лет назад. Пятнадцать? Семнадцать? Чего раньше не приходилось, не искалось?

– Ага! Ты свого дядьку не знаш. Попробуй ты к нему так войти да за что спросить!

А ко мне что, получается, можно?

– Да ты – тьфу! Тебе до наших дел дела нет. Умотаешь в город и позабудешь. Вона какой воспитанный! У тебя, может, есть чай? У меня вчера извелся весь, лишний раз неохота в село мотаться.

Я не успел ничего ответить, а она уже шарила на кухне, сгребала в карманы пальто принесенные Константином чайные пакетики.

– А такого-то нет, что ль? Заваркой? Ну, бог с ним. А ты погляди, может, там он, тулупчик мой? На печке?

Я оцепенел. Против этой бабки у меня не было ни силы, ни средств.

– Слазь туда! А то я сворочусь да помру, не стыдно будет?

А мне и теперь уже было стыдно, и одолевала меня тупая злоба. И хотелось открыть дверь и пинком под зад ее, старую ведьму. Я вдохнул, выдохнул, залез на печь и стал скидывать на пол сваленные там и слежавшиеся в ком тряпки. Бабка хлопотливо перебирала их, что-то откладывала к найденному платку, что-то брезгливо швыряла в сторону:

– Фу, срам-то какой. Дрань одна. А, погоди-ка. Так вон он, тулупчик мой! Воняет, ох. Ну ничего-ничего, я тебя помою! Я уж думала, все, с концами, пропил Игорек душегреечку мою.

Она опустилась на пол, прижала находку к груди, занянчила, как младенца, затихла и закрыла глаза.

Комната после прихода старухи, и без того неопрятная, теперь похожа была на свалку. Я почувствовал слабость, подошел к кровати, сдвинул в сторону вынутые из сундука бумажки, присел. Среди папок и слюдяных файлов я нашел бабушкино свидетельство о смерти. Под ним – какие-то кадастровые штуки, гербовый зеленый бланк, межевание. Тут же оказались и черно-белые фотографии. Узнать людей на них непросто или вовсе невозможно. Там точно была молодая бабушка, какой-то из ее мужей, маленький то ли отец, то ли Игорь. Я сгреб их в пакет с цветами, из которого старуха вытряхнула и забрала себе старое неоконченное вязание и спицы.

Бабка вздохнула, открыла глаза. И уже спокойнее стала осматривать избу. Из окна на нее падал тусклый заоблачный свет. Мне показалось, что мелкие глазки ее намокли.

– Я ведь бабку твою любила. Мы с ней тут обе бобылки. Но моего младшего Господь уж прибрал. Может, и лучше оно. У нее-то, вон, двое, дождались материной смерти. А это чего у тебя, черти кос наплели?

Она ощупала взглядом печной бок. Потом неожиданно резво поднялась, плюнула в сторону печки и перекрестилась на красный угол.

– Николушка, прости грешную. А я тебя с собой заберу, неча тебе в пустом дому вековать.

Она прошла мимо меня, не выпуская из рук тулупчик, и только тогда я понял, что она собирается сделать. Я вскочил и первым ухватил тяжелый короб с иконой. Деревянная рама рассохлась, переднее стекло выпало и ударило сначала меня в бедро, а потом обрушилось на пол. Осколки брызнули, разметались в воздухе, залетая под кровать, под стол, под разбросанные по полу тряпки.

– Антихрист! Чего удумал? Отдай икону!

Бабка повисла у меня на локте. Платки ее сползли на плечи, и возле своей груди я видел мышиную голову и высушенный лоб. Пахло от старухи уже не телом, не живым человеком, а ветошью, трухлявым деревом, перепревшими опилками.

– Пес! Прокляну! Отдай!

Ногтями она скребла мою ладонь, но раму я держал крепко, хотя и расплывалось по бедру влажное багровое пятно. Я велел ей уйти. Забрать все свои тряпки и убираться. Я почти рычал, она кряхтела, а потом закашлялась, хватка ее ослабла. Казалось, сейчас она рухнет туда, к осколкам и старой одежде, на липкое пятно пролитой мной клюквы. Я положил киот на кровать сзади себя и приготовился поймать бабку под плечи. Но она уклонилась, пригнулась под моей рукой, схватила икону и платок со сваленными на него вещами и вылетела из дому, бранясь и хохоча.

Ведьма! Как есть – ведьма! Сердце колотилось, и я снова присел на сетку кровати. Бедро болело. Я спустил до колен штаны. Кровило, кожа разошлась в разные стороны сантиметра