Пыжма - Елена Антипова

Уже в маршрутке я сбивчиво пересказал свои приключения, опустив историю с Тамарой. Отец щелкал языком, таращил глаза, отхлебывал из бутылки в рукаве. Я тоже отпил раз или два, и мне снова стало дурно.

– Ну дела. И как же? Документы на дом у кого щас?

Я удивился, что из всей моей истории его интересовало именно это, но ответил, что у меня.

– Орел! Значит, та-а-ак…

Он вышел возле моей временной квартиры. Я будто забыл, что живет он не здесь, не со мной, и уже очень давно.

– Щас зайдем поссать, бери бумажки, сгоняем на разведку. А завтра на первой электричке домой.

Я не сразу понял, что он предлагает. А когда до меня дошло, куда он собрался «сгонять», я неожиданно обрадовался. Идея была безумная, заказов по работе у меня было много, по всем горели сроки. Но я решил, что просто возьму ноут с собой. И зарядник. А там, глядишь, электричка в семь.

– Куда тебе эта дрянь в деревне?

Я объяснил, что собираюсь работать. Отец не поверил, но больше ничего не говорил вплоть до выхода из дому. В дорогу он прихватил свой продовольственный запас и найденную на балконе корзинку. На мой вопрос ответил:

– Сморчки-строчки – не слышал?

Помню, как кипел возле кассы, борясь с тошнотой, как меня вырвало в привокзальный унитаз, как отец вел меня через вагоны. Голова моя свесилась на грудь, и все, что я видел, – затоптанный пол и клацающие щели. Я хотел спросить, куда мы идем. У нас же есть билеты, бегать от кондуктора не надо. Но язык не слушался. И когда, наконец, отец опустил меня на синюю скамью, я повалился на бок, прижал колени к груди и проспал до самой Пыжмы.

Глава 14

Я проспал до самой Пыжмы, и несколько раз друг за другом снилось мне, что мы уже на месте, переходим невспаханный усад. Я вижу примятую снегом серую осоку, обмороженный, а потом растаявший табак-переросток. На подходе к забору я слышу собачий лай и вспоминаю, что оставил здесь свою собаку. Как я мог забыть о ней? Чем она питалась и как смогла пережить зиму? Я боролся со стыдом, а собака была уже здесь, по ту сторону калитки, тощая и клочковатая, как весенний труп, кидалась на нас, не давала войти. Ее нужно было накормить. Но у меня с собой ничего не было, а отец никак не соглашался отдать поминальные остатки, хотя бы хлеб. Я шептал: «Тише-тише. Прости меня, прости». Собака лаяла хрипло, скребла когтями. Ей нужен был я. Отец плевал в землю, закуривал и отходил к баням. Я толкал калитку. Собака закидывала лапы мне на плечи, вцеплялась в горло, драла меня, но не просто чтобы убить. Она проглатывала отделенную от меня плоть, виляла хвостом, облизывала мне лицо и губы, отрывала новый кусок мяса. Отца нигде не было. Я просыпался и снова оказывался на тропе на задах Пыжмы.

Отец растолкал меня.

– Приплыли! Добро пожаловать домой, сына!

Он зевал, видимо, и сам дремал в дороге. На правой щеке его отпечаталось курточная клепка.

– Подъем, говорю! Постой, паровоз!

Голова болела, но тошноты не было. Отец протянул мне коробочный сок. Я хлебал его, как в детстве, и с каждым глотком ко мне возвращался разум. Какой ужас. Зачем мы приехали сюда? Как я мог согласиться? Половина седьмого, обратного поезда до утра не будет, нам придется ночевать в этой деревне, в этом доме, в доме мертвеца.

– Ты чего смурной? Накати!

Отец прямо в нос ткнул мне бутылочным горлышком. От стекла пахло мандариновыми корками. Я хлебнул, но легче не стало.

– Давай по последней – и в путь!

Мы отпили еще по глотку и вышли в тамбур.

На полустанке кончался апрельский день. Когда мы подошли к Пыжме, уже конкретно смеркалось. Я радовался, что хотя бы этим обстановка не похожа на мой круговой сон.

– Ключи-то есть у тебя?

Я пошарил в пакете с документами и достал связку.

В доме было прибрано. Я оставлял все вещи на местах, которые определила для них сумасшедшая Рая. Я помнил, как мне приходилось переступать через аморфные пестрые кучи и осколки киотного стекла, пробираясь к выходу. Теперь же, не считая пыли, на полу не было ничего лишнего. Воздух в избе стоят теплый. Солнце, видимо, провело здесь весь день, и теперь, в темноте, нетрудно было представить его в этой комнате, на этих досках, на посеревшем печном боку. Отец кинул продукты на стол и пошел на кухню искать посуду. Я знал, что едва ли там что отыщется. Еще я понимал, что, как бы ни было тепло теперь, с водки и дороги, под утро мы здесь промерзнем до костей. Хорошо, что за печью осталось немного дров. Я попросил у отца зажигалку и раздул огонь из салфеток с поминального стола.

– Все добро вынесли, суки. Ни ножа, ни стопки.

Отец вышел на двор и вернулся с обрезками пластиковых бутылок и майонезными банками. Бабушка использовала такие под рассаду. Он скинул их в раковину умывальника, забрал у меня ключи и снова вышел.

Я присел на кровать, аккуратно застеленную. Было бы неплохо прямо сейчас лечь, уснуть и проснуться в прошлом октябре. Вспомнилось, как нелепо я врал матери о невесте. Захотелось попросить прощения, рассказать всю правду, утешить. Вот такой я непутевый у тебя, мама. Ни работы нормальной, ни семьи. Защекотало в носу, и я опустился на влажную после зимовки в пустой избе подушку.

– Э-э! Ну ты чего? Дверь держи!

Отец появился с двумя ведрами воды. Я вскочил и принял одно из них. Железная ручка оказалось ледяной и скользкой.

– В баню не лазили, черти.

Довольный, он ополоснул свою странную посуду, протер ее ветошью и принялся накрывать на стол. Как ему что-то еще в глотку лезет? Отец сделал себе бутерброд. Мне есть не хотелось, но я согласился на «последнюю перед сном». Мы выпили. В избе здорово потеплело, и оттого еще тяжелее стала голова. Но дрова пока не прогорели, надо бы последить за ними и поймать задвижкой вечно убегающее тепло. Но глаза не слушались, и скоро я уже спал. Снова спал в темноте дома, в который обещал себе не возвращаться.

Впервые за много лет видел во сне Женечку. Она вышла навстречу по тропе через брошенное Пыжменское поле. Она молчала, как и всегда, но я понимал, что сестра рада. Она улыбалась,