Пыжма - Елена Антипова

почти смеялась беззвучно, вокруг головы ее вились косы чуть не до самой земли. Отчего-то одета она была в простую длинную рубаху. В жизни такой одежды у нее не было. Мы носили то, что оставалось от старших соседских детей, и редкие обновки с китайского рынка. А во сне Женечка была будто старше своего последнего возраста, почти девушка, худая, но с различимой под шершавой тканью молодой грудью, на которую я старался не смотреть. Она, кажется, звала меня в сторону леса, и я как-то понимал, что она собралась купаться и я нужен ей для охраны и защиты. Она тянула ко мне свою серую руку. Но только я коснулся ледяных пальцев Женечки, как проснулся.

Еще в полусне свалилась на меня эта ненавистная прелесть обмана. Показалось на долю секунды, что сон – это не только про поле и Женечку. Про маму, поминки и похороны – тоже сон. А на самом деле все хорошо, мама, конечно, жива, что за глупости? Нужно лишь открыть глаза и позвонить ей. Она удивится, отчего я так рано, а я ей скажу, что видел сон. Но я открыл глаза и увидел себя в Пыжме.

Светало, и я уже хорошо мог разглядеть отца: тот уснул, скрючившись на лавке возле печи. Он, видимо, сообразил закрыть задвижку, потому что даже теперь я легко мог оставаться на кровати без одеяла. Очень хотелось в туалет, и я поднялся, стараясь не шуметь, но наступил на свалившуюся со стола майонезную банку. Она жестко хрустнула, отец закашлялся сонно. Я поспешил на двор.

Когда я вернулся, отец уже сидел за столом и проводил ревизию своих продуктов. Пить еще и сегодня я не собирался, хотя был удивлен относительной легкости похмелья и внезапным утренним аппетитом.

– А никто пить и не предлагает. Нечего пить. Вот, остаточки. Похмелимся, сгоняем до леса, проверим грибы, а там и домой, можно даже без захода сюда.

Отец выплеснул водку в пластмассовые обрубки. Вышло грамм по шестьдесят. Я знал, он не врет. Водки больше нет. Но если он сейчас все выпьет сам, на старые дрожжи его развезет – будь здоров. Я поднял свой «стакан» и махнул разом, закусив растаявшей копченой колбасой. Еще сильнее захотелось простой воды. Отец кивнул на ведро:

– Не, не с Малой, это с колонки, там скважина. Да не ссы ты! Как есть мамкин сын. Ну продрищешься, не помрешь же.

Никакой колонки в Пыжме я не помнил, но жажда помогла поверить в ее существование. Я выхлебал половину банного ковша. Пришлось присесть на кровать, чтобы не свалиться на поплывшие под ногами половые доски.

– Эх, дитя! Ты бы лучше пожрал нормально, а то вон, как соплю мотыляет тебя.

Он протянул мне сухую плюшку и помидор. И то и другое было на вкус как вата, но я ел, потому что хоть и редко, но иногда все же отец бывал прав. За грибами же в апреле я идти не собирался, о чем и сказал ему сразу, как только мой рот освободился от хлебно-томатного месива.

– Да на полчаса! Говорю же, краешком пройдемся – и поедем. Прям оттуда – и на железку.

Я знал, что только до леса через поле тут идти не меньше сорока минут, но отец не слушал:

– Ты мне скажи тогда, на хрена мы приехали?

Я не знал, что ему ответить.

– Короче. Сейчас полвосьмого. Все равно поезд только в одиннадцать. Хочешь, здесь сиди жди. А я пошел.

Отец решительно подхватил лукошко.

Я попросил его подождать меня, пока я умываюсь из того же ведра, пока, обуваясь, терплю головокружение, путаюсь в рукавах куртки. Свою ветровку отец скинул на дно пустой корзины:

– Ты че накутался?

Снаружи и правда оказалось тепло. Солнце легло мне на лоб, так и прилипло. Я щурился, подставлял ладонь к глазам, глядя, как отец подходит к передней калитке, открывает ее, оборачивается нетерпеливо. Солнце точно за его головой, лица не разглядеть, только черная фигура в футболке и джинсах.

– Ну, пошли, сам же больше всех домой торопишься!

На улице от апреля было как будто живее и подвижнее. Домашней птицы так и не появилось, но дикая разошлась, распищалась. Под ветром шелестела свежая осока. Поэтому, когда скрипнула калитка, не наша, чужая, я не сразу обернулся на звук.

– О, гляди! Райка-то жива. Ископаемая!

Я коротко и выразительно рассказал отцу о погроме и об иконе, которую старуха утащила с собой.

– Врешь?

Врать мне было незачем. Бабка смотрела на нас в раствор своей калитки, сбитой из серых рассохшихся досок. Я видел глаз ее, и бугристый нос, и лоскут платка на макушке.

– Баб Рай! А? Правду мой обормот говорит? Про иконку-то?

Бабка стукнула створкой, скрипнула щеколдой.

– Эх, ведьма! Ну и черт с ней. Тебе-то почто эта иконка, богомолец?

Я и сам думал тогда, что, может, старухе моя иконка больше годится. Чего она мне? Положить в шкаф и натыкаться на нее только в дни генеральной уборки? Но отчего-то обидно было, что вот, моя вещь, единственная, кроме дома, память, пусть и не о самых близких, но родственниках…

– Две таких корзины набрал, прикинь!

Я изобразил удивление. Хоть и не слышал начала очередного отцова рассказа, догадывался, что он о грибах. Мы шли полем. Земля под ногой была уже сухая, трава прошила ее длинной строчкой, кое-где желтела мать-и-мачеха. Чтобы не молчать, спросил отца о его новой семье.

– Потихоньку. Я вот тебе так скажу: ничего в жизни не меняется. Как в кино, блин. Сценарий всегда один. Актеры, может, разные, декорации. Но… Круг порочный, е-мое… Прикинь! Вероника стала меня куском хлеба попрекать. Сожрал я спросонья какую-то булку. А это, оказывается, для ребенка было. И пофиг вообще, что она там третий день лежит, булка эта. Все, я враг народа. Сижу и вспоминаю, как тридцать лет тому от вашей мамки вот прям то же самое выслушивал. Слово в слово!

Параллели с кино я не понял, но переспрашивать не стал. И про очевидные для меня причины его «порочного круга» ничего не сказал, хотя, может, и стоило. Не хотелось ругаться.

– Только Любашка и есть. Но и она ж вырастет, не нужен ей будет папка. Вон, тебе я нужен, что ль, больно?

Отец остановился и выкатил на меня выгоревшие, прозрачно-голубые глаза. Я отмахнулся, но он повис у меня на локте. Делать было нечего, и я принялся неловко убеждать его в том, что теперь и всегда он мне нужен. Я бормотал что-то