Пыжма - Елена Антипова

Константин пришел вечером, осмотрел дом, похвалил порядок. На следующий день с ним приехало еще двое в форме, задавали вопросы, я отвечал, они записывали. Снова работал до заката, связь была нестабильна и только у бань, но для того, чтобы писать, она мне пока не требовалась. В среду в ход пошли макароны и тушенка. Погода резко переменилась на пасмурную, прошлась над Пыжмой первая гроза. А кроме нее никто больше не заходил. В четверг голова уже чесалась так, что не давала спокойно спать. Я привык принимать душ каждый день и теперь очень тосковал без городских удобств. Натаскал в баню речной воды, погуглил, как правильно топить по-черному. Банным, рассохшимся в трещины мылом натер себя целиком. Ополоснулся, измазался в саже, снова ополоснулся. Когда шел обратно мимо прудов к огороду, дышал весной. Хотелось еще постоять немного у старой зацветающей яблони, но побоялся выстыть. Дома снова пил горячий чай с остатками печенья и чувствовал при этом чужой, новый для себя уют. Тогда-то и послышался снаружи совершенно внятный оклик. Я вышел, съежившись. На ветру мокрые еще волосы вмиг остыли. По голосу с той стороны забора я узнал деда Андрея. Совершенно по-бабьи укутанный в серый мохнатый платок, он тянул ко мне тощую руку:

– На, Дмитрий! Я себе взял и тебе немного оставил.

Что это?

– Да маслице лампадное, ты же сказал, нету у тебя.

Надо было позвать его в дом, предложить чаю. В иной день я так бы и поступил, но теперь медлил, разглядывая подвижные морщины на старческом лбу.

– Ну, на здоровье.

Он уже собрался уходить, но обернулся нерешительно. Ветер донес мне его тихий шепот:

– Сохрани тебя Бог.

Казалось, что старик плачет, но слезы в глазах его я списал на капризы погоды и старческую слабость зрения. Я вернулся в дом с бутылочкой из-под корвалола, наполненной маслом и оттого немного скользкой. Поставил ее на стол. От пластиковой крышечки пахло медом и воском. Глаза сами поднялись на красный угол. Оттуда в ответ на меня посмотрела пустота. Чего же мне делать с твоим маслом, дед? Я открутил крышечку, перемазал пальцы в жидком и скользком, растер каплю по ладони. На том и успокоился. Спал в ту ночь крепко, во сне видел молодую мать с новорожденной Женечкой на руках.

В город не хотелось. Там пустая родительская комната, с которой надо что-то решать, моя съемная, за которую пятого мая от меня ждут очередной перевод. Здесь было неловко, несподручно, но не как в неволе, а как в гостях. И я привыкал быстро. В сундуке среди прочего нашлись старые газеты и журналы со сканвордами. Константин приходил еще, спрашивал, что мне нужно. Удивлялся, что я не спрашиваю, когда мое заточение закончится.

В пятницу поиски в лесу прекратились. Я понял это по тому, насколько громче стали слышны птичьи голоса. Константин рассказал, что водолазы прошерстили дно Большого не по разу, а это непросто, там слой ила в человеческий рост. Но они все проверили и ничего не нашли.

– Ты как будто не удивлен?

Я пожал плечами.

– Завтра поедем в район, у них там еще вопросы. А там езжай куда хочешь. Утомился, наверно, в нашей глуши.

Я кивнул, а потом полночи ворочался, представляя, как выхожу на Московском вокзале, стою на остановке и вглядываюсь в номера автобусов. «А18» едет к моему институту. Утром и около часа дня в него не сесть из-за студентов с рюкзаками и ботинками, пахнущими кошачьей мочой. «А66» проходит мимо дома Ольгиной бабушки. Мы бывали там по всем большим праздникам и по некоторым маленьким. Я любил этот дом, но бабушки там давно нет, а кто есть, я не знаю. На «А7» я возвращался из ЗАГСа после того, как подмахнул подсунутое мне заявление о разводе. На остановке продавали пироги, я купил один, начал жевать клеклое тесто, но прикусил губу. Доедал пирог пополам с кровью, и было мне отчего-то смешно и глупо. К маме, а раньше «к маме» было еще и «домой», я ездил на «А57». Я помню все эти номера, но как будто ни один из них больше мне не подходит.

Оставаться в деревне означало остаться одному. Константин – не в счет. Кто он мне? Кто-то вроде куратора? Но и в городе никому не было до меня дела теперь. Вот, оказывается, и ограничение свободы можно полюбить. За то, например, что решать ничего не надо. Сиди себе в избе, ешь картошку, отвечай на вопросы. Как в детстве у бабушки, вопросы не самые комфортные:

«А мама с папой как, не ругаются?»

«Папа выпивает? Много, что ли?»

«В садике тебя в угол ставили? А за что?»

«Как это манку не хочешь? Кто ж ее будет есть?»

«Пропавший приходился вам отцом?»

«Вам известен адрес его прописки?»

«В каких обстоятельствах вы видели его в последний раз?»

«У вас дома есть лопата или другой инвентарь?»

Привычная викторина.

Было уже светло, в ворота стучали. Я еще в среду повесил тюль. За ним улица рассыпалась в кружевной калейдоскоп. Вроде бы и видно, что там, снаружи, но картинку приходится складывать из мелких кусочков. Поэтому, только поднявшись и открыв форточку, я понял, что это она пришла.

Глава 17

Это она пришла. В светлом, совершенно несовременном плаще с оттопыренными плечиками. Тамара стучала короткими очередями. «Ту-ту-ту». Поднималась на цыпочки, старалась заглянуть в окно. Но я же не просто так повесил тюль.

Единственное зеркало в доме – треснутый, замазанный по краями краской кусок над умывальником. Я пригладил волосы, заправил мятую футболку в джинсы. Стирать на этой неделе ничего, кроме белья, мне не пришлось.

Только на пороге я понял, как рад ей. Она проскользнула в калитку, едва я открыл ее. Следом вкатилась и тележка с укрепленной на ней кастрюлей. Ручки-уши, крышку и все эмалированное тело кастрюли удерживал ворсистый шпагат.

– Вот я… Слышала, ты… Отец… Принесла тут.

Тамара смотрела вниз, на мои необутые ступни, на пальцы, привыкшие за неделю к траве и доскам, к земле и песку. Я не нашелся, что сказать. Перехватил ручку тележки. Тамара замялась перед домом, но я изо всех сил постарался улыбнуться и жестом пригласил ее войти. В горнице она опустилась на колени и принялась распутывать паутину шпагата на кастрюле. Я помнил ее громкой и решительной, сильной и