Пыжма - Елена Антипова

– Черт с ним. Главное, что это не ты.

Я знал, что не виновен ни в пропаже отца, ни в его гибели. Но отчего-то в отрицании своей причастности чувствовал какую-то гнилую ложь. Чтобы звучать убедительнее, я решил изобразить обиду.

– Да ну брось. Я сразу понял, что ты не врешь. Просто странно, что тебе как будто пофигу. Вы, похоже, не очень близки были, но все-таки…

Я говорил, что почти уверен, что он утонул. Потому что только минуту не видел его. И эту минуту он был в воде. А значит, нет смысла искать ни в лесу, ни где-то еще. Я был готов, что водолазы найдут его в первый день. Жаль, что не вышло. Но я не надеюсь увидеть его живым. Поэтому не ищу, поэтому не тревожусь о продолжении поисков. Я тараторил, понимая, что оправдываюсь. Не должен, но пытаюсь выгородить себя.

– Я тоже так думаю. Подождем. Знаешь, как бывает, сначала они на дно ложатся, а потом там брожение и это вот все. Всплывают.

Константин громко хлебнул чаю. Мне стало совсем душно и тесно в этой кухонке.

– Куришь?

Вопрос прозвучал неожиданно, и я утвердительно кивнул раньше, чем успел понять его.

– Не знал. Ты при мне вроде не дымил.

Он поднялся из-за стола. Я залепетал, что не постоянно курю, но иногда себе позволяю. По особому случаю.

– Вот и я тоже. Только у меня не сигареты.

Мы вышли со двора на свежеоструганное крыльцо. Под солнцем перила заплакали смолой, и я тут же вляпался.

– Да, липковато. Не трогай ничего лучше.

Константин достал коробочку и начал собирать самокрутку.

– Я сам пробовал растить табак. Но это же полдела – вырастить. Его потом сушить надо хитро. Игорь хорошо делал. Крепко, может, но как-то правильно. Могу дать попробовать, у меня осталось. Он у меня его на пятьсот рублей выменял, считай, продал.

Я следил за его пальцами, за прозрачной папиросной бумагой.

– Он-то прямо в газету вертел и курил. А я помельчил еще, чтобы плотнее.

С реки пахло ожившей водой. В такие весенние дни почему-то по вечерам до одури становится тоскливо и одиноко. А не пойти ли прямо теперь к Тамаре?

– На, только потихоньку. Это не чего-то там, все легально, просто предупреждаю.

Я поднес кончик самокрутки к предложенному мне огню. С одной короткой тяги влажноватый табак задымил, но не разошелся достаточно. Я вдохнул поглубже и здорово хватанул дыма. Я кашлял, Юта лаял, испугавшись, видимо, за мою жизнь, Константин ухмылялся. Довольное лицо его скакало напротив. Чуть продышавшись, сдерживая першение, я затянулся еще.

– Э-э! Не спеши ты! Говорю, крепкий.

Я кивнул и в ту же секунду навстречу мне полетели ровные, белые еще сосновые доски.

Глава 19

Сосновые доски были сложены за амбаром. За ними меня было не разглядеть. Человеческая война схлынула, но голод выгнал нас из лесу на опасный промысел. Мне повезло. Я могу голодать по неделе, а то и больше. Но перед холодами неспокойно стало. Как перезимовать, если не находил за лето жиру?

Кажется, даже рыба из рек поднялась и улетела в другие, житные земли. Я шарил по руслу малых притоков и самой реки, лузгал ракушки, разорял по берегам бедные мышиные кладовые. Засуха не дала земле родить. Земля теперь сама была голодна и ненасытна. Ей, как и всем, кто питается падалью, в эти годы пищи прибыло вдоволь.

Я пробирался вдоль края села. В прежнее время здесь и на прилегающих компостных кучах часто водились помои: куриные и рыбьи кости, овощные очистки, свиные шкурки. Теперь не осталось и этого. Кроме людских голосов все прочие пропали давно. Не будили меня больше петухи. Коровы не оставляли носами на росистой траве след своего живого тепла. Но и в лесу, и в поле ловить было нечего. Чудовищный рык застал меня под стеной крайней к лесу избы. Я затаился.

– Ох ты господи, прибери мою душу грешную!

– Ты чего «господничаешь»? Блевать приспичило, так и снова в боженьку поверил?

Двое безбородых мужиков стояли почти у самого моего носа. Хорошо, что уже упали сумерки, люди в темноте видят погано. Один стоял, согнувшись в поясе, утирая рот рукавом. Второй скручивал в бумажку вонючий табак.

– Да я так, к слову. Лучше бы ни хрена не жрал, чем эту твою баланду.

– Ага! Вот тогда бы и подох скорее. Тебе ж не терпится туда, к ангелочкам на небушко.

– Чего ты ехидна какая? Не видишь, дурно мне, сил нет?

– Вот разнылся! Мог бы и стерпеть, ради светлого коммунистического будущего. Один перевод продуктов с тобой.

– Каких, мать твою, продуктов?! Я как эти твои хрящи проглотил, как они с меня и вышли.

– Жевать потому что нормально надо! Чай, это тебе не ватрушки с булочной.

– Погоди… Ох, боже!

Мужик снова разразился рычанием, изо рта его скупо стекало жидкое, съедобное. Второй затушил свою папироску, зашел в избу и вернулся с мятой железной кружкой:

– На, водички похлебай хоть.

– У-убери! Не могу я.

– Ну сядь посиди. Вечер-то какой…

– Иди ты в баню, Федя!

– Ну не серчай. Я ж с тобой эти уши ел, и ничего. Потроха у тебя слабые, поповские. Не пригодные к классовой борьбе.

– Чего сразу поповские? У тебя, что ли, пролетарские?

– Крестьянские!

– Ну вот: кишки крестьянские, а мыслишки-то все равно барские.

– Ты чего несешь? Какие еще…

– Не озирайся, нету никого. А такие, Федя, что мы-то с тобой, может, и мужики, лаптем щи хлебали. Где бы теперь взять этих щей, хоть бы постных? И комиссар из рабочих, и председатель. Ну? А эти, в столицах, они-то кто?

– Петр! Ты такие разговоры брось! Нехорошие это разговоры.

– Какие уж есть. А только баре в мужицких портках – все одно баре!

– Пусть хоть бы так! Они ж за нас идут! Мы-то сами чего сумеем, одними топорами-вилами?

– Думаешь, они там тоже сидят считают, сколько надо на чугунок сушеных свиных ушей класть?

– Они побольше тебя думают, контра ты поповская!

– Думают! А знать ни черта не знают! Мы ж для них – навроде бабая.

– Так ты и есть бабай бестолковый!

– Да иди ты…

Теперь уже люди стояли друг напротив друга, раздували ноздри. Федор ухватил Петра за грудки, и оба они завозились в беспорядке, заскребли по бревенчатой стене. Я неотрывно следил за остывающей рвотой. Жижа давно стекла к земле, но на осоке висели еще