Пыжма - Елена Антипова

Вечером у меня было все, что нужно маленькому животному, а также готовность моей новой приятельницы Веры Степановны помочь мне советом по любому случаю. Козу я назвал Дочкой.

Она быстро освоилась в доме и скоро скакала по всей избе, заставляя меня то и дело отрываться от работы. Вдруг она залезет не туда и свалится? Или найдет на полу мусор и подавится. Да мало ли еще чего. Но скоро и я к ней привык. Через неделю она уже вовсю пылесосила газон перед домом, но и от каши не отказывалась. Козлятница Вера Степановна наезжала по выходным, беспокойно осматривала козу, приподнимала на руках, измеряя вес, ругала меня за неустроенность хлева. Тома привезла на тачке соломы, и мы вместе обустроили Дочку на дворе.

Тома теперь приходила часто. У нее бывало больше времени днем, а я сам освобождался только к вечеру и обычно был привязан к дому ноутбуком. Но я не отказывался поболтать с ней на обеде или просто любовался украдкой ее волосами, пока делал вид, что пишу очередной текст. Она брала с собой рукоделие и садилась на кровати рядом, вязала или сшивала лоскуты.

Иногда я приходил к ней. Трижды за лето, когда Тома уезжала к родственникам, даже оставался ночевать вдвоем с Борькой. Глядя на него, я думал о Женечке. Бывало, Тамарин сын замирал напротив окна или я заставал его спящего. Тогда в чертах лица его, в высоком лбе и пухлых губах, в по-матерински курчавых волосах я примечал знакомое по детству беззащитное и хрупкое, требующее постоянной заботы. Парнишка понимал больше, чем кажется. И любил он не только мячи, но еще передачи про машины и рисовать. На листах бумаги, выделенных ему на день, я находил схематичные автомобили, домики и странных крокодилов, похожих на сардельки с глазами. Как-то я даже спросил у Томы, что это за зверь такой.

– А, это? Динозавр местный. Мы в музее были в районе, чучело там его. Так Борька теперь и рисует эту ящерицу.

Мне стоило догадаться самому. Может быть, он, как и я, встречал ветлугазавра не только в виде чучела. Хотелось расспросить его, я даже пробовал. Борька вполне себе мог говорить, но слов знал немного, и неразборчивая речь его для понимания требовала привычки. Я нескоро, но смог различать слова «дай», «пойдем» и «макароны» – любимую еду мальчишки, которую он упорно звал «короны». С удивлением я обнаружил, что этот взрослый ребенок может быть не только громким и надоедливым или тревожно-возбужденным. В периоды спокойствия, находившие на него по вечерам, Борька бывал ласков, как теленок, подсаживался под бок то к Томе, то ко мне, обхватывал руками за пояс, утыкался носом в плечо. Я сначала терялся и пережидал приступы этой нежности, замерев. Но скоро даже стал замечать за собой странную ревность, когда вместо объятий со мной мальчик выбирал нехитрые свои игрушки или включавшийся на два часа в день телевизор.

Дочка уже совершенно освоилась. Ее «молочная мать» из района перестала наезжать с ревизиями, уверившись в том, что уж об одном козленке-то я способен позаботиться. И когда в августе я все-таки собрался в город, то оставил Дочку на Тому. Она, кажется, даже обрадовалась. Обещала беречь и ждать.

Мы трогательно прощались на крыльце, и я был спокоен. Тома временами мрачнела. Я гладил ее по голове, целовал в лоб, а она прижималась ко мне чуть не плача. Причину странного этого настроения ее я не понял. Уже потом, под одеялом в моем доме она открылась:

– Я так боялась, что ты с концами в город. До одури боялась, как девчонка.

А у меня и мыслей таких не было, ни на секунду я не предполагал эту свою отлучку использовать как повод для побега. Обиделся даже, надулся, но Тома утешила поцелуями, радостью своей и неутомимой хозяйственностью. Из Нижнего, кроме прочего, я привез несколько комплектов нераспакованного постельного белья и посуду в заводских коробках. Антресоль матери оказалась доверху завалена добром до «лучших времен». Тома протирала чашки, смеялась:

– Вот они и настали, эти лучшие времена.

А еще я отыскал у матери свои игрушки: грузовики, медведи, несколько разного размера мячей. Их я тоже за несколько заходов перевез в Пыжму для Борьки. Со съемной квартиры я тоже почти все вывез в деревню, расторг договор и почувствовал, насколько больше теперь у меня появилось свободных средств. С оплатой коммуналки и прочих регулярных поборов за дом я скоро разобрался, закрыл долги. К осени Константин помог мне запасти дрова, поправил дымоход и кирпичные столбы, державшие печь со стороны погреба.

Дед Андрей появлялся всегда неожиданно. То вытаскивал меня из неглубокого послеобеденного сна, то стучал в мою калитку извечной своей палкой-клюкой на закате, когда все дела закончены и тело просит отдыха. Иногда он приходил со скромными угощениями: крупной антоновкой, газетным рожком жареных семечек, приносил мне, неверующему, просфоры и святую воду. Я принимал эти дары со сдержанной благодарностью. Но куда чаще дед Андрей сам что-то просил у меня. Нужны ему были то соль, то лавровый лист. Сперва я, не задумываясь, оделял его, чем требуется, и не сразу заметил, что старик не спешит уходить, мнется на пороге.

В тот раз он пришел за куском хлеба. У меня как раз была целая буханка, и я отдал старику половину.

– Дмитрий, мил человек! Спаси, Бог!

Глаза деда Андрея увлажнились. Я разглядывал фигуру его, поджарую, но не худую, одежду старую, но чистую. Он поднес хлеб к лицу, вдохнул глубоко. Едва ли этот человек настолько голоден, что теперь так радуется половинке серого. Но на всякий случай я пригласил его пообедать вместе со мной. Ждал, конечно, что старик откажется, но он просиял и скоро засеменил за мной в избу. У меня оставался куриный суп с зажаркой, и я принялся разливать его по тарелкам. Когда они оказались на столе, дед Андрей замахал руками:

– Ох, Дмитрий, так ведь пост же! Ты мне лучше водицы налей, я вот, хлебушка.

Окончательно растерянный, я не знал теперь, куда себя деть.

– Чего маешься? Садись. Если поста не держишь, так ешь, ешь суп. Бог простит.

Он повернулся перекреститься на красный угол. Увидев обездоленную его пустоту, охнул, крепче сжал троеперстие, зажмурился и забормотал молитву. Есть теперь не хотелось совершенно. Дождавшись окончания молитвы, я встал и понес нетронутые тарелки в кухню. Когда я вернулся, дед уже уговорил половину хлебного куска.

– Не дело это, что в