Пыжма - Елена Антипова

дальше двора. Просиживали то у меня, то у нее. Дорога раскисла. Пока доберешься до места, нарастишь на резиновых сапогах глиняные калоши по щиколотку. Вот в один такой мокрый и скользкий день мы жались друг к другу на моей односпальной кровати после короткой, но теплой любви. К слову пришлось, и я решил пересказать Томе «Сто лет одиночества». Путался в именах, менял местами события и героев, но врал вдохновенно и скоро уже и сам верил, что так и было написано. Тамара слушала, как мне казалось, внимательно, кивала. В конце она спросила:

– А это все о чем?

Я на излете приступа красноречия пытался подобрать слова. Было сложно. За деталями сюжета, за пеленой памяти, за моим желанием казаться достаточно умным я потерял смысл. А придумать его заново я оказался неспособен. Я спросил ее. Что она сама думает? И она ответила. Из того, как осмысленно она говорила, я скоро понял, что читала она и эту книгу, и многие другие их тех, что я неловко ей пересказывал. Что она куда больше, чем я, знакома с историей Латинской Америки. Что она, видимо, действительно любит меня, раз все это время молчала. Было неловко, я похвалил ее живой ум, удивился ее эрудиции.

– Так я «Родной речи» детей в начальной школе учила. В прошлой жизни. Забыл? Ничего, ничего. Я сама уже мало что об этом помню.

Не сказать, что с того дня все разладилось, но до конца месяца я был у нее всего два раза и то не задерживался. Все чаще сычевал один, а потом и вовсе завел новый обычай, который давал мне повод не выходить из дома лишний раз.

Не шли у меня из головы рассуждения о моем якобы барстве. Непонятно, чем меня так задели эти абсурдные слова, но на работников своих я стал смотреть как-то иначе. Раз, после того как Влад с Василием помогли мне выкопать дренажную канаву на участке для оттока дождевой воды, я возьми да позови их в дом пообедать. Трапеза была нехитрая, готовить я тоже толком не умел, но с консервным супом из сайры справлялся неплохо. Мы поели, а потом Влад достал из внутреннего кармана куртки колоду карт, предложил раскидать дурака, будто в шутку, не надеясь даже, что я соглашусь. А я согласился.

За игрой, за общим столом я мог видеть своих давних знакомых вблизи. Сперва от этого было жутко. Я не мог забыть о том, как они встретили меня в мой первый день. Но Влад, обрадованный моим согласием, смотрел теперь весело. Василий откинулся на спинку старого стула, изучал свою «руку», чесал седеющую голову. Из первой партии дураком вышел Влад. Он смешно сердился на карты.

– В руки тебе насрать, Вася!

– Так бери и сам тасуй, поглядим, чего ты нам раздашь.

Я кивал и тоже теперь улыбался. Игра пошла на второй круг, разговоры под нее стали более раскованные, несерьезные.

– Во те даму, Димка! И еще! А то у тебя за целую жизнь-то двух дам не бывало.

– Разом, что ли?

– Куда тебе разом? Хоть бы по очереди, по одной раз в десять лет.

В детстве, редко, но бывало, мы всей семьей садились на ковер за лото. Отец доставал бочонки с приговорками, как у усатого дядьки по телевизору. «Барабанные палочки!» «Сорок пять – баба ягодка опять». Мама с сестрой играли парой, Женечка знала цифры, но не все, и руки слушались ее не всегда. Чтобы закрывать клетки на карточках, мы доставали из шкафа гремучую коробку с пуговицами. Я не помнил, чтобы когда-то брал их в рот, но отчего-то прекрасно знал, какие все они на вкус. «Сорок один – ем один!» И неважно было, кто победит. Мы так редко бывали вместе, так нечасто все вчетвером делали что-то общее.

После ухода мужиков я долго не мог отпустить нечаянную радость от игры и нашего простого объединяющего веселья. Никакой я не барин. Мы больше похожи на семью, где каждый делает то, что может. Да, они умеют крыть крышу, колоть дрова, подновлять сараи и много чего еще. Зато я могу заплатить им за их умения. Это не делает меня выше них. Наоборот, это я им доверяю, полагаюсь на их авторитет в работе. Я отношусь к ним с уважением. Вот, даже позвал в дом, за стол, согласился отдохнуть вместе с ними. Мыслимо ли это, чтобы барин отдыхал с холопами?

– Яблоня у тебя совсем того. Убрать бы, Дим.

Тома примечала на участке моем новые дела. Я к этому привык. Обнимал ее, чмокал в макушку и обещал, что непременно уберу, хоть и не понимал, чем и кому мешает старое, но еще живое дерево.

– Так уж ты уберешь? Прямо сам?

Она смеялась, целовала мои мягкие белые пальцы. А я закипал. Вот и уберу, вот и сам, велика премудрость.

С яблоней этой я провозился полдня. Не зная, как подступиться, обламывал и спиливал ветки, принялся терзать ножовкой ствол, но только зря натер руки. Влад и Василий пришли ближе к вечеру с гремящими стеклом пакетами и, конечно, подняли меня на смех.

– Ну ты, земляк, даешь! Давай-ка, Вась, порешаем буратину.

Они сбросили футболки на траву. Сбегали на двор и принесли оттуда большую двуручную пилу и лопату. Я и не знал, что у меня есть такие инструменты. Очень хотел помочь, донимал их вопросами. Мужики отмахивались от меня, как от слепня.

– Поди чайник ставь, щас мы закончим.

Через полчаса ствол был распилен и уложен в поленницу, а корневище, оказавшееся пугающе большим, выкорчевано из земли.

– Принимай работу, хозяин! Глубоко он у тебя сидел, сволочь. Повозиться пришлось.

Я кивал, лез за кошельком, отсчитывал купюры, утешал себя тем, что обмен наш равный и что все довольны, просто у каждого свое место. Да и времени прошло всего ничего. Разве можно всему научиться за год с небольшим?

– А как ты собираешься их узнавать? Что вообще ты о них знаешь?

Тома сидела с ногами на моей кровати. В перевернутую галочку между полами ее халата можно было увидеть белые на контрасте с загорелыми икрами бедра. Я залюбовался и не сразу понял вопрос.

– Вот, например, есть у этого Влада мать?

Как не быть, у всех есть. Жива, не жива – этого не знаю, не спрашивал.

– А ты спроси. Так, глядишь, и понимать про него больше станешь.

Совет был простой, очевидный до глупости, но с чего начать, я не знал. Сами мужики