Пыжма - Елена Антипова

и правда редко говорили о себе. Больше их занимали вопросы политики и цены на шпроты. Спросить о личном, хоть бы о той же матери, казалось странным и чуть ли не достойным осмеяния. Поэтому я решил начать с малого. За картами и чаем в шутку спросил, уж не родные ли братья друг другу мои гости. Василий сощурил небесные глаза, посмеялся в кулак, Влад загоготал, похлопал его по плечу:

– Мы, земляк, считай, больше чем братья. Вася меня от смерти спас. Шел я ночью по Октябрьской, там, у нас на Ветлужской. И свернул, значит, на Ленина…

– Врешь, на Ленина! На Орджоникидзе.

– Ну, может. Не помню ни хрена. Я тогда с бабой только разошелся в ноябре и как есть весь декабрь не просыхал. На что пил, хрен пойми. Короче, иду, скользко, лед, снег. Вот и навернулся. Только чувствую: бах башкой об землю. Лежу, значит. Как будто даже придремал немного. Очухался – нога болит левая. Так болит, что даже пьяному мочи нет терпеть. Я – встать. Куда там! Она капец раздулась, не наступить, ничего. В общем, свалился обратно. Холодно. Нос себе растираю рукой и не чувствую его. Все, думаю, кабздец. И тут этот черт как подскочит. По щекам меня, по щекам. Я ему ору: «Ты чего, гнида, охренел?» А Вася меня под руку и отнес к себе. Так я у него на полу провалялся тюком до утра, а там меня на скорой увезли, ногу чинить. Лодыжку сломал, прикинь. До сих пор, бывает, ноет.

Влад замолк, зашарил по карманам: собрался курить, скрипнул дверью. Василий подхватил рассказ:

– Я к нему ходил. В больницу-то. Понял, что человек пропадает. Сигареты носил, яблоки. А как выписали его, позвал к себе помыкаться какое-то время, пока в себя не придет. Почти год он у меня прожил. Влад – толковый мужик, но по синьке, конечно, заносит его, бывает. Хотя – кого не заносит.

Он поднялся и вышел следом на двор, туда, где я устроил специальное место для курения. Добрый человек. Не прошел мимо, разбираться не стал, на поруки взял. Разве смог бы я так же?

Потом уже, конечно, я спрашивал и о матерях, и о «бабах». И о том, какой у кого любимый суп. Влад любил харчо, а Василий солянку. Влад никогда не был женат, а Василий давно в разводе, где-то в Подмосковье живет его взрослый сын. Влад боялся мышей. Однажды, заметив полевку у сарая, он так распсиховался, что пришлось свернуть все работы до следующего дня. Василий очень любил музыку. Обычно самый молчаливый за нашим карточным столом, на огороде, на покосе, с молотком в руках он не стеснялся подпевать голосам из приемника. Репертуар его оказался непредсказуемо обширным, но больше всего нравились ему эстрадные песни времен моего раннего детства. Баритон Василия, пусть негромкий, мелодию вел уверенно, не пасовал даже перед непростыми партиями Градского и Магомаева. Я таился по ту сторону открытой форточки и слушал, как он выводит:

Знал соль слез, нежилые стены,

Ночь без сна, сердце без тепла.

Гас, как газ, город опустелый,

Взгляд без глаз, окна без стекла[2].

Не видя поющего, можно было представить себе высокого и статного артиста если не в смокинге, то как минимум в костюме с галстуком. Выбритого, прямого и лет на десять моложе. Я удивлялся этому преображению, забывал дышать, боялся спугнуть песню.

Со временем работа и отдых как-то разминулись. Не всегда мужики оставались на ужин после прополки, окучивания или других дневных забот. Но и за картами мы теперь могли собраться безо всякого официального повода. Бывало, Влад и Василий заваливались уже во хмелю, так что никакое дело им уже доверить было нельзя. Я ставил чайник, доставал печенье или пряники, освобождал стол, и мы до темноты играли в нехитрые игры. Алкоголь, кроме пива, я не приветствовал и совершенно был против денежных ставок. Работники мои сначала воротили нос от таких порядков, потом привыкли. Случалось, что на кону оказывалась банка огурцов или кило картошки, как говорил Влад, «для азарту», но не более. Иногда заходил Константин, с ним можно было пара на пару забить козла, и мы были рады такому разнообразию.

В один из таких вечеров Василий заставил меня вспомнить о давней моей потере.

В октябре печь приходилось топить каждый вечер. По утрам все чаще на траве лежала изморозь. Нужно было готовить дом к зиме. Мы с мужиками решили начать с щелей между бревнами. Василий по неведомой мне науке заготовил мох, показал, как надо с ним управляться. Заодно решили немного расширить Дочкин уклет, заменить старые, провонявшие прелым зерном ясли на новые. Моя роль в этом действе была нехитрая: отвечать на вопросы – куда нести, какой размер, каким боком ставить – и готовиться к вечеру, когда усталые помощники мои, поленившись сразу ехать в город пропивать свой заработок, останутся поесть горячего и раскинуть партию.

Когда суп уже был доеден и Влад ловко мешал колоду, Василий откинулся на стуле, оглядел комнату и протянул нараспев:

– Как у тебя ладно все стало, земляк. Только угол красный пустой, непорядок.

И тогда я рассказал ему об украденной старухой иконе.

Глава 24

Об украденной старухой иконе я не вспоминал с того самого дня, когда мне напомнил о ней дед Андрей. Бабку Раю я видел после того, и не раз, но никогда больше она не переступала порог моего дома. А тут Вася спросил, я ответил. Так еще постарался рассказывать, чтобы вышло не страшно, а смешно. Но мужики смурнели с каждым моим словом, переглядывались, доцеживали сквозь зубы остатки припасенного мной для них загодя пива. Стемнело, пора было расходиться, подъемы в деревне ранние, день стал короче, и просыпаться стало нелегко. Но когда я закончил свой рассказ, никто не спешил прощаться. Молчание прервал Влад:

– Значит, так. Сейчас мы с Васей сходим и популярно этой ведьме растолкуем, что чужое брать нехорошо.

Василий поддержал:

– Чего толковать? Возьмем икону и вернем на место. Она в этом дому быть должна.

Я опасливо согласился. Мужики были правы: икона всю жизнь принадлежала моей бабушке. Я уступил ее Рае не по своей воле и, конечно, тоже хотел бы вернуть ее, и непременно вернул бы, потом. Сколько ей осталось еще, старухе?

Мне нужно было оправиться, и я попросил Влада и Василия подождать возле дома. Но когда я вышел со