Пыжма - Елена Антипова

казалось, что, обернись я на конвоира, увижу у него искалеченную Владову пятерню. Я шел, снова поворачивался к стене, заходил, неуклюже и унизительно изгибался, просовывая наручники в окошко двери. Но нигде на пути, даже в самом конце, я их не нашел.

В небольшой комнате с двумя кроватями, напоминавшими медицинские кушетки, меня встретил неопрятного вида старик.

Глава 27

Неопрятного вида старик моему появлению был рад. Сначала он разглядывал меня пристально. Не стеснялся, подходил до неловкости близко, чуть не касаясь. Очевидно, заботливые полицейские при приеме помыли его, переодели и выбрили, но это как будто не сделало деда чище. От запаха его тела меня тошнило, и я, как мог, отогнал бродягу от себя. Наверное, даже чересчур резко.

– Чего ругашься, а? Я поздороваться, а он ругаться!

Я с отвращением пожал протянутую руку.

– Эх, барин, чистоплюй.

Я пригляделся к нему. Что-то в его лице вдруг показалось мне знакомым. Меня колотило, но уже не от страха, а от растущей от минуты к минуте температуры. Я неловко извинился, сказал, что, кажется, простыл и не хотел бы заразить его.

– Зараза к заразе не прилипат!

Дед широко провел рукавом под носом. На ткани казенной рубашки остались скользкие следы. Я вглядывался в его лицо и на дне глаз видел плаху.

– Возвернул? Иконку-то?

Он смеялся. Я присел напротив и смотрел, как прыгают на лице старика морщинки, пока не засмеялся сам. А правда же! Икону-то я вернул. Из-за нее я здесь, из-за нее теперь мне грозит лишиться свободы. На сорок восемь часов, а там, глядишь, и подольше. Я провалился в жидкий ветлужский песок, оступился мимо болотной кочки. И теперь чем сильнее я стараюсь вылезти, тем крепче меня держит.

От бессмысленного хохота заболел живот. Я успокоился, потрогал свой лоб. Он оказался мокрым и ледяным.

– Да, барин, совсем ты раскис. Не выйдет из тебя доброго казака.

Тут и спорить было не о чем. Но ведь расквасил же я Владу его и без того сколько раз ломанный нос. И я спросил: «Почему не выйдет?»

– Ну как? Телом слаб, значит? Это раз. Духом тоже не орел. Это два. Был бы еще хоть умом силен. Но и тут Господь обделил.

Я понимал, что старик – обыкновенный сумасшедший бомж, и нечего бы вообще с ним разговаривать, тем более слушать его бред. Но бессвязные оскорбления его почему-то обижали. Я вытянулся на койке и отвернулся к стене.

– Что? Правда глаза колет? Я-то знаю, пожил на свете и всякое видал. Вон как с атаманом Пономаревым мы по Ветлуге прошлись нашими десятками, подергали таких, как ты, за бороденки!

Бомж оказался не просто сумасшедшим, а сумасшедшим историком. Я старался ничем не выдавать, что слушаю его. Просто ждал, когда он прекратит.

– Вы ж на нас глядите, как на скотину. Да того хуже! Как на яму выгребную. Вроде и есть она для пользы дела, но смердит. Откуда ж тогда знать вам, чего мужику надо? По вашему соображению, лучше нет целым днем полеживать, книжки читать. Или до Парыжу ехать, башкой по сторонам вертеть, глазами лупать: «Ох, лепота! Не то что в нашем сраном селе». Вот вам и запало в ум, что, ежели вывезти мужика тоже до Парыжу, выучить его грамоте, то все! Будет он счастливее вашего, и во всем краю счастье прибудет.

Я впервые с тоской подумал о своем пыжменском доме. О том, как часами лежал на кровати и слушал, слушал. В деревенском воздухе оказалось намного больше звуков, чем я смог заметить сразу. Тишины не было почти никогда. Разве что в полдень в большую жару и под самое утро. Вечное это многоголосье не тревожило. Как и фоновый городской шум, оно стало домашним, добрым. Очень хотелось вернуться к нему теперь.

А старик все говорил о счастье.

– У мужика оно, может, совсем не такое, счастье-то? Вам бы спросить да послушать. А нет! Вам лучше знать, вы ученые.

Я повернулся к нему и спросил с раздражением: «Ну и что? Счастлив ты в проссанных штанах на скамейках спать?»

Старик снова рассмеялся, и я готов был уже вскочить и вмазать ему по челюсти.

– А не твое это дело. Счастливый мужик али нет. Он сам с собой разберется.

Он замолчал. Я прикрыл глаза. Под щекой покрывало кровати казалось приятно-прохладным.

Беляна больше не плыла. Течение принесло ее к рыбачьей заводи. Много лет назад в половодье часть берега оползла, и местные парни устроили себе на получившейся отмели место для ужения. Сначала беляна зарылась в песок носом, но все еще изредка виляла кормой. После дождей и первых заморозков улеглась на дно крепко.

На беляну ходили глядеть. Особенно когда отпустила горячая страдная пора. Ребятишки прибегали, спускались к самому угольному остову, засучив рубахи, босые подходили поближе и даже пытались высвободить бревно или досточку бывшего ковчега. Мужики тоже чесали бороды, думали, не вызволить ли беляну, хоть по частям. Но так и не собрались до зимы. А с первым половодьем беляну стало не узнать. Измученное тело ее занесло ломаными больными деревьями, патлами прибрежной травы. Днище еще глубже ушло в песок. Бревна покрылись скользкой водорослью. Теперь к беляне не приходил никто, кроме рыб и водомерок.

Год от года прибывало песка и ила. Но беляна под ними была цела. Настолько, насколько смогла она себя сберечь после пожара. По Ветлуге спускались другие беляны, целые, крепкие. Они замечали беляну под песком, старались не смотреть на нее, проходили скорее мимо. Жизнь белян короткая и всего одна. Некогда останавливаться.

В горячем своем сне я слышал, как стучали двери и шаги, как откликались друг другу грубые голоса, но открыть глаза не было сил. Когда я, наконец, смог оглядеть свою камеру, старика уже не было рядом. Следующие сутки я оставался один. Изредка, но как будто чаще, чем следовало, заглядывали люди в форме. Они, кажется, поняли, что мне нездоровится.

Похолодало еще сильнее, голова не болела уже, но реальность вовсе смешалась со сном. Хотелось пить, я поднимался, хлебал из жестяной кружки то ли воду, то ли жидкий безвкусный чай. Тошнило. Я присел на кровати, готовый метнуться к туалету, если станет вовсе худо, но обошлось. Так и заснул полулежа.

Затянул меня нелепый сон, где я снова струился в траве, чувствовал брюхом землю, собирал на брюхе холодную мантию из росы. Лето прошло. Было оно в этот год жаркое, сытное, но ни одно лето еще не отменило