Пыжма - Елена Антипова

И жить-то, оказывается, можно. И так жить, и еще миллиардом возможных способов. Мой способ можно было сделать чуть лучше. Забрать Тамару с Борькой к себе. Расстроиться, как говорили раньше, расширить дом. Земля? Валом этой земли, только работай. Комнату мамину продать, вот и деньги. Я шел и мечтал впервые, кажется, с института. Тогда все было впервые и без помощи родителей. И теперь. Я остановился на пороге, в последний раз запрокинул голову к небу. Я не верил в Бога-творца, но чувствовал, что мир устроен чуть сложнее, чем кажется. Иначе откуда столько вторых шансов, которые подкидывает мне жизнь?

В уклете заволновалась Дочка. Кажется, она тоже чувствовала, что мне лучше. В яслях осталось совсем немного каши, которую я попросил Константина дать ей перед уходом. Коза здорово выросла за лето, отпустила гладкую длинную шерсть. Я уже пробовал раз ее чесать, но пока не приладился. Дочка моя, Дочка. Я поцеловал ее в розовый нос. Она фыркнула и отскочила высоко-высоко, совсем по-детски. Я вошел в горницу и погасил свет. Поживем еще, посмотрим, что там будет утром.

Глава 29

Утром случилась суббота, пасмурная и прохладная. Я пожалел, что на ночь не закрыл окно, согревался, глубоко дыша под одеялом, никак не хотел вставать. Возможность валяться в постели, сколько хочется, радовала, как в детстве. Но от простуды остался небольшой кашель, тихо лежать не получалось. Я дохал и кряхтел, а там, за стеной звуки эти волновали Дочку. Так и выходит, что свобода наша даже на воле ограничена.

Я только успел одеться, а по лестнице уже стучали частые шаги. Я их узнал, улыбнулся и выдавил прямо в рот горошину зубной пасты. Тамара налетела на меня, обхватила кольцом, вжалась носом в мою грудь. Я проглотил мятную слюну и подул ей в макушку. От волос пахло утром, влажным, совсем уже осенним и грибным. Мы целовались взахлеб, и, когда я уже готов был перейти к следующему шагу, Тома остановила меня:

– Я в термосе суп принесла. Только сварила!

Я рассмеялся. И все же была какая-то чудаковатая прелесть в том, что она старше и что жизнь ей досталась не в пример моей, если не горькая, то кислая с неприятным пасленовым привкусом. При этом не было у этой женщины большого опыта жизни в любви. Поэтому она все еще могла бежать ко мне, как девочка, но уже умела варить суп, как мать. Я сидел за столом, следил за ее милой суетой, любовался ее руками, округлыми и белыми ладонями.

– Тома, а ты знаешь, что у тебя ручки, как сметана?

– Ой! А я думаю, чего я забыла. Сметана у меня третий день открытая, ты бы хоть доел с супом-то.

Мы посмеялись вдвоем, а потом уже она сидела и наблюдала, как я ем.

Стыдно, но о Дочке я вспомнил только через несколько часов. Тома дремала у меня на плече, я аккуратно подвинулся, подсунул ей под голову подушку. Бедная моя девочка. Видно, не спала, пока я отсиживался в изоляторе.

Когда я накормил козу и вернулся, Тома уже оделась:

– К Борьке пойду, обедать. Ты тоже приходи, ближе к вечеру.

Я обнял ее, отпустил и смотрел теперь, как она на цыпочках выходит из моей комнаты. Пол и впрямь не располагал к тому, чтобы ходить по нему без обуви. Во время обыска натоптали, нанесли земли, песка и опилок. Я взялся за тряпку и ведро. До обеда вычищал из дому следы полицейских, оброненные на пол крошки хлеба, с которым Влад ел свои вонючие шпроты в тот самый вечер, табачную требуху, которую курил Василий. Нужно обновить умывальник, купить брус и попробовать по видеоурокам вырезать недостающие балясины для крыльца. Баню бы тоже надо новую. А то Борька в этой весь перемажется мыться. Большую надо и белую. С туалетом тоже давно пора вопрос решать. Яма сколько лет без ухода, да и сама конструкция-скворечник не кажется надежной.

Никогда я не любил домашних забот и Ольгу упрекал за мелкие мещанские мысли. Какие ламбрекены, какие антресоли и жалюзи? От одних слов воротило меня в той чужой, не моей квартире. А теперь я как будто нащупал связь между счастьем и домом. У меня начинал появляться план, карта с дорожками к этому счастью. А главное, я чувствовал в себе силы для действия.

Увидеть Константина сегодня я не ожидал, поэтому очень удивился, когда его «Нива» затарахтела под моим забором. Он хлопнул дверцей и стал звать меня:

– Дима! Выйди, а! Разговор есть.

По голосу понятно было, что ждать он не может. Я отпустил в таз с водой скользкую тарелку и вышел к нему, отирая пальцы о штаны. Он заговорил вперед всех моих вопросов:

– Руку нашли. На Большом. Съезди, глянь. Там, конечно, непонятно ничего, столько времени, но вдруг.

Какую еще руку?

– Да хрен его знает! Че полегче спроси. Криминалист сказал, мужскую.

Не возвращаясь в дом, я сел на пассажирское, и мы выехали в заброшенное поле.

– Грибник нашел. Ну, грибница. Грибничка. Ты понял, бабушка с ножом. Подошла к озеру, как говорит, руки помыть. А там она.

Только рука?

– Пока да. Сейчас из района ждем ребят с собакой. Может, еще чего найдется.

Больше ничего не нашлось. Только распухшая, серая рука, не похожая ни на руку отца, ни на руку вообще хоть какого-то живого человека. Колец отец не носил. Обручальное так и осталось у матери в бочонке с ее «драгоценностями»: бабушкиным перстнем с фианитами и тоненькой, в волос, золотой цепочкой. В таком, утопленном, виде я, наверное, мог бы узнать спину отца, лопатку, на которой в армейские годы он набил себе танк. Но теперь была только кисть, и я ничего не мог сказать. Тем более что смотреть на нее долго было тяжко от нестерпимого запаха и вида оставленных на коже царапин, проколов и укусов. Оканчивалась кисть запястьем, похожим на многожильный кабель, разорванный немыслимой силой.

Приехали еще полицейские, но в этот раз мне много вопросов не задавали. Фотографировали место обнаружения и находку, пускали вокруг озера низкорослую ищейку неизвестной мне породы. Константин попросил дождаться его, я был не против. Дорогу до Большого размыло дождем, а теперь еще ее размазало колесами полицейских машин. Идти по такой жиже означало выкинуть нафиг мои последние городские кроссовки, которые я, не подумав, напялил в лес.

Пока люди в форменных куртках обходили озеро, окликали друг друга, курили, звонили кому-то, я топтался на берегу. От