Пыжма - Елена Антипова

доску полностью обтягивала красная бархатная ткань, но, видимо, что-то случилось. Что-то прожгло материю снизу почти до половины. От иконы пахло огнем. Не теплым лампадным или свечным, а пожаром, стихией, после встречи с которой, видимо, и упрятали Угодника в тот неповоротливый коробочек. Лик святого был суров и покрыт копотью. Я поднялся и установил его на законное место.

Константин вошел быстро, без стука, забормотал:

– Такие, Дима, дела! Больно подозрительный ты персонаж. Все вокруг тебя кто-то пропадает или мрет. В этот раз они так легко не отступятся.

Я не понимал его. Ни в пропаже отца, ни в гибели старухи я виноват не был.

– Допустим, опять же, я верю тебе. Но этим ребятам придется все объяснить, и хорошенько так. Хлопцы-то наши с Пыжмы сразу в РУВД поехали. Я когда местным позвонил, у них уже на руках была кляуза от Влада с Васей, что это ты бабку хлопнул за икону свою.

Но как они узнали? Когда они уходили, Рая еще кричала.

– Ну там и не написано, что наглухо. Просто, дескать, проник, нанес, забрал, покинул.

Константин торопливо оглядел горницу, кивнул мне:

– Все, бывай! И я тебе ничего из этого не говорил.

В окно я видел, как он чуть задержался возле козы, наклонился, погладил ее по загривку, а потом вылетел за калитку и вернулся уже с двумя коллегами. Тот, что потолще, спросил:

– Чаевничаете, уважаемый? За что же вы так, пожилую женщину…

Глава 26

Пожилую женщину, точнее тело ее, вечером увезли в район. Все это время я просидел дома с двумя полицейскими. Два раза они таскали меня в Раину избу, требовали подробно показать и рассказать, где, как и за что я ее бил. Я отнекивался, напирал на свою версию.

– То есть по вашей наводке двое зависимых от вас в материальном плане людей пошли убивать старушку?

Это была всего лишь его нелепая выдумка. Но как же это было чудовищно близко к правде! Я потел, вытирал ладони о колени, просил воды. Объяснял, что никто никого не посылал и никто никого не убивал. Указывал на пятно на полу, на оставшиеся на подушке бурые разводы. Они кивали, гладкощекий мальчишка щелкал «Кэноном».

Сложнее всего оказалось объяснить, для чего мне так понадобилась эта икона. В то, что старая Рая пришла и выхватила ее у меня из рук, капитан не верил.

– Сильная, выходит, бабушка была. Одному с такой не сладить, да?

Я кивал растеряно, вспоминал, с каким звоном разбилось об пол стекло киота, как кричала и ругалась старуха, как я сам нелепо и остервенело цеплялся за то, что по праву мне как будто никогда и не принадлежало.

– Тогда чего ж вы сразу не пошли возвращать свое имущество?

Полицейский кивал на красный угол. Икона была там, ее снимали несколько раз, рассматривали, а потом снова водворяли на место. Я не знал, как убедительно ответить. Когда Рая убежала с моим Угодником, единственное, чего я хотел, – навсегда покинуть Пыжму.

– Но ведь вернулись-таки?

Да, вернулся, уже после смерти матери. Размотанный похоронами, алкоголем и отцовскими историями о его новой жизни. Но я вернулся не за иконой, я и забыл о ней.

– А чего ж тогда вспомнили?

Сидели с мужиками, заговорили об иконах, вот и вспомнил. К слову пришлось.

Полицейский усмехнулся в двойной подбородок, повторил мои слова полушепотом, как конец уморительного анекдота, и снова что-то записал в протокол.

– Ну, мы забираем его у вас, – даже не мне, Константину сказал брюхатый капитан.

– А эти чего же?

– Хулиганы ваши? Слушай, они оба рецидивисты, мы их тоже на сорок восемь часов упаковали, там поглядим.

– Я подъеду еще по этому поводу.

– Да как хочешь. С этим типом как будто дело мутное.

– Не-е, он мужик честный…

– Кто честный, кто нечестный – это пусть следаки разбираются. Валера, рисуй задержание. Уведомить кого-то из родственников хотите?

Это уже мне. А нет у меня родственников. Попросил написать заказчику, который ждал статью про кровельные материалы. Набрал сообщение, показал капитану, отправил. Мне что-то ответили, но я не успел посмотреть.

– Кость, хочешь, сам шмонай.

Капитан вышел из дому с телефоном возле уха. Полицейский помоложе достал какие-то очередные бланки и приготовился писать. Константин подошел ко мне, попросил раздеться, начал проверять вещи.

– Шнурки, ремни оставляй. Трубу тоже лучше пока мне отдай и ключи. Я все закрою тут. Да не ссы, два дня до избрания меры. Продержись.

Я не понимал, почему я должен держаться. Пусть даже два дня. А Дочка?

– Ну ты же доверяешь мне? Все сделаю. Накормлю, напою, соломы подброшу. Да, и к Тамарке, к Тамарке тоже забегу.

Я доверял ему. Но до мальчишеских слез было обидно, что он, Константин, человек, которому я доверяю, прощупывает теперь швы на моих джинсах и что-то диктует для протокола. А я стою перед ним в одних трусах. И скоро он поедет к себе домой, а я – в «специальные помещения».

– Вот увидишь, нормально все будет. Мне даже спокойнее, что ты там, под присмотром. Ну все, одевайся и ступай. За дом не беспокойся.

Последнее, о чем я беспокоился теперь, – это о доме. А ведь я и правда за последние сутки почти забыл о Томе. Конечно, она никогда не узнает о том, что я не думал о ней так долго. Но самому в себе мне было до жути совестно. Хотелось позвонить ей, просить прощения. Я заскрипел зубами: телефон мой уже лежал в кармане Константина. На запястьях моих защелкнулись наручники: «Простая формальность».

В кузове полицейского бобика я ненадолго вырубился, и, когда машина затормозила возле отделения, на долю мгновения мне показалось, что это мы с бабушкой приехали на автобусе домой. Сейчас меня спящего пронесут через снежную улицу, разложат звездой на кровати, снимут ботиночки и комбинезон. А потом укроют одеялом и погасят даже маленький свет.

– На выход!

Меня выволокли из кузова за ворот, и я чуть не упал. Дальше были еще какие-то команды. Я их послушно исполнял. Шел, останавливался, поворачивался, поднимал руки, опускал руки. Меня провели по коридору, напомнившему хозкорпус в детском лагере. Пахло хлоркой и мокрыми полами, а ремонта здесь не было, кажется, годов с шестидесятых. В этот момент я и подумал, что Влад с Василием, должно быть, тоже где-то здесь. И впервые со вчерашнего вечера мне стало страшно.

Я ожидал увидеть их по пути в камеру и в самой камере, сидящих на приваренных к полу табуретах. Иногда мне даже