Пыжма - Елена Антипова

безделья в траве и высоком рогозе я стал примечать мелкий мусор, оставленный рыбаками и туристами, ржавые консервные банки, брошенные пацанами дырявые автомобильные камеры, не годные больше на роль спасательного круга. Я поднял было выгоревшую упаковку из-под мороженого, но проходивший мимо полицейский окликнул меня:

– Э! Не трогайте тут ничего, следственная группа работает!

Пришлось положить слюду обратно. Непременно потом, может весной, нужно прийти сюда с большими мусорными пакетами и собрать весь этот срам. Не ради какой-то там заботы об экологии. Просто потому, что в доме не гадят. Можно еще специально поставить ведро для городских приезжих. Если уж им никак не унести с собой свою грязь. Можно беседку сколотить, мостки рыбацкие, тропинку отсыпать хоть тем же битым кирпичом. Хорошее же место, не хуже, чем в Сартакове или в Ворсме. Так и в Сартакове давно ли чего появилось? Люди, люди делают место. Может, и мне попробовать? Не сразу, конечно, постепенно. Даже если отец остался там… Тем более если отец остался там.

Мне не пришлось ждать долго. Константин, от которого я ждал, как обычно, комментариев, молча прошел мимо и махнул в сторону «Нивы». Мысли мои вертелись вокруг отвратительной находки, и я очень удивился, когда уже возле моего дома полицейский сказал-таки через слишком долгие паузы:

– Тут ребята сказали. Влад-то. Того. Ночью сегодня. Или утром, не понял я. Вроде как вечером был здоров, пришли будить, а не встает.

Константин поджал губы, приплюснул ладонью ближнюю ко мне щеку, будто зуб у него болел. От этой растерянности его и от того, что в который раз здесь произошло непоправимое, я не находил слов. Мы молчали слишком долго. Он откинулся на сиденье и неподвижно смотрел, как по кромке вдоль забора ходит ворона. Иногда она замирала, резко въезжала носом в землю и снова поднималась.

– Земля размокла. Червяки полезли. Вот она и ест, пока тепло.

Я кивнул. Хотелось обнять Константина, похлопать по спине, но я сказал только, что обещал сегодня зайти к Тамаре, и попрощался дежурно. Он кивнул, как мне показалось, с благодарностью.

Конечно, я уже решил, что никуда сегодня не пойду.

Глава 30

Никуда сегодня не пойду. Даже к милой моей Томе. Я отправил ей сообщение, она долго не читала, видимо, как обычно, забыла зарядить телефон. Я прилег на кровать, только чтобы чуть успокоиться. Передо мной на обточенных снизу ногах стоял стол, за которым Влад пил свою бурду, играл в карты, резал сало. Я закрыл глаза.

Не было видений или мучительных снов. Просто пришла самою собой мысль, что здесь я пока еще никогда не был ни счастлив, ни вполне здоров. А мог бы? Утром еще казалось, что точно смогу. Что же теперь? Влада нет, и нет его в том числе и по моей вине. Плохой ли, хороший. Разве заслуживает человек, хоть какой, смерти в одиночестве, в камере на жесткой койке? Мог ли я сделать что-то? Поехать в район, дать очередные показания, дать денег, в конце концов. Помогло бы это? Сдались мне икона, старуха. Черт бы с ними! Я поднял глаза. Из красного угла с высоты смотрел на меня суровый в вечерней тени лик Николая Чудотворца, заступника всех странников, заключенных и детей без родителей. И я заплакал, как заплутавший путник, как лишенный свободы преступник и как круглый сирота.

Пробудился я резко, с пугающим сердцебиением и чувством, что времени мало. Мало, мало, очень мало. Но спроси меня, для чего мне не хватает времени, не ответил бы. Облака ползли низкие, оттого за окном света было с козий хвостик, хоть и не вполне еще вечер. Тамара прочитала мое сообщение, но не ответила. Можно было написать ей что-то еще. Или вовсе сорваться и заночевать под ее воздушным одеялом. Я же так этого хотел. Но она точно почувствует, что со мной неладно, спрашивать будет, а ответить мне пока нечего.

Я похлебал воды, ополоснул лицо. Попробовал зажечь свет, но от этого желтого лампочного уюта стало только тоскливее. Я снова лег и опять встал. Все казалось, что возле дома кто-то ходит. Константин рассказывал жуть о волках и медведях, о забегающих на двор лисах и ласках. Я вспомнил о Дочке. Она, кажется, тоже тревожилась. Милая. Я вышел к ней на двор, видел свое отражение в ее чудных вертикальных зрачках, гладил ее по загривку, между пальцев оставались длинные жесткие волоски. Мне бы лучше ее любить, чаще чесать, не забывать иной раз сварить отрубей. Но я так и не поймал этот ритм деревенской жизни, многому не научился еще, не привык к тому, что это умное существо так сильно зависит от меня, так на меня надеется. Разве готов я быть в ответе за еще чью-то жизнь, если даже с козой не могу сладить? Я пообещал Дочке каши и вернулся в избу.

На дворе я забыл о странных звуках снаружи. Но пока думал, топить ли печь, пока кипятил воду и варил овес, снова слышал, как с улицы будто стучат по бревенчатой стене или скребутся по полу. Ветер разошелся, и все свои тревоги я решил списать на него. От теплого пара над кастрюлей стало спокойнее. Я все-таки развел в подтопке огонь. После лета стоило бы проверить трубу. Но дым, сперва поваливший в комнату, скоро выпрямился к небу. Готовую кашу надо было остудить, и я выставил ее за дверь.

Завтра, обязательно завтра надо без предупреждения зайти к Томе. На Ветлужской милая белая бабушка продает георгины и гладиолусы. Я до сих пор не знаю, какие Тома любит цветы и любит ли вообще. Но я все равно куплю. Я расскажу ей о Владе. Наверное, это эгоистично, но иначе придется врать, как, бывало, маме. Томе я врать не хочу. У нас все только начинается. Интересно, где его похоронят? Там же, где Игоря? И как теперь Василий?

Я схватил телефон, открыл чат с его дамой сердца, в который часто Влад отправлял сообщения типа: «завтро в восемь у Митрича» или «будиш в Баках возьми кваса. тарчиш мне три сотки не забыл». Под квасом он понимал любые пригодные к употреблению спиртные напитки. Каждый раз эти сообщения оставались без ответа. Но Василий всегда оказывался, где положено, в восемь, привозил из Баков квас и другие жизненно необходимые вещи. Я и сам пару раз писал. Вот: «Добрый день! Передайте, пожалуйста, Василию, что завтра мы решили не собираться на прополку. Владислав не сможет.