Пыжма - Елена Антипова

нет загадки. В этой парадигме я, как вишня на ветке, зародился, созрел и вырос. Вижу недалеко, пусть, не знаю соседей по лестничной клетке, но сегодня это в порядке вещей. Зато я знаю, где дешевле кофе, где можно перехватить шаурму. У меня уже есть свой стоматолог и терапевт, знакомое отделение почты. Я хожу всегда одной и той же дорогой. Парадокс: там, в незнакомой толпе, я чувствую себя в безопасности. Здесь же, в Пыжме, почти никого. Некому вытащить из кармана смартфон, никто не даст по башке в темном подъезде. Но здесь мне страшно, не по себе. Даже когда Тамара нежными пальцами касается моих волос, я чувствую угрозу. Откуда во мне столько недоверия к этой деревне, к этому лесу и этим рекам?

Мне казалось, что о людях мне давно все понятно и известно. Но о Константине как будто нет. И о Тамаре вроде понятно, да не все. Хочу ли я их понять и узнать ближе?

В воскресенье после обеда я сварил остатки пельменей, слил бульон. Обернул кастрюлю старой шубой и понес ее в гости к Константину.

Глава 18

В гости к Константину, как оказалось, я пришел очень вовремя. В доме пахло холостяцким застольем.

– Это чего у тебя?

Я на вытянутых руках передал ему кастрюлю.

– Пельмени? Вот так номер!

Константин проводил меня к столу. Там среди прочего стояла полторашка «Окского», жались к нарезанным помидорам копченые куриные ноги. Каждую неделю он, что ли, так воскресничает? Константин поджал губы:

– Повод сегодня. У жены година. Вот, поминаю. Пиво будешь?

Я согласился на полстакана, пересыпал с хлюпаньем пельмени в приготовленную миску.

– Тамаркины, что ли?

Глупо было думать, что угощение мое не приведет к разговору о Тамаре. Но обидно и неловко, что так быстро и некстати она бестелесно появилась за этим столом. Я кивнул и спросил Константина о жене.

– Да ну, дело давнее. Мы на третьем курсе женились, а на четвертом Лидка уже ходила с пузом, готовилась в академ. Вот как раз погода была как сейчас. Ветрено, но солнце пекло. Я сидел на парах. Чего сидел, все равно ни хрена не слышал? Мать уговорила пойти. Лидку с ночи еще забрали по скорой со схватками раньше срока. И вот я сижу, пялюсь в окно, как будто там мне покажут чего про Лидку, про сына. А что сын будет, так я это с самого начала знал. И все мне там, за окном, казалось тревожно. То машины сигналят с проспекта, то пробегут вдоль забора пацаны, то собаки разлаются. Все бросил, короче, вышел посреди лекции, поехал в роддом. Ты, может, чаю хочешь? Я пить не пью, так, взял для церемонии, молодость вспомнить.

Я кивнул и мягко вернул его к разговору. Константин забулькал под краном водой, зажег газ и снова сел напротив.

– Ну, обоих не стало, в общем. Доктора еще сначала юлили, тихушничали, а как мать Лидкина приехала, все уже, никак не скроешь. Два года мы с ней были, а не отпускает.

Мне хотелось узнать пол неслучившегося ребенка. Почему-то казалось это важным.

– А как же! Пацан, конечно, пацан. Пять четыреста! Богатырь. Был бы…

Мы допили пиво. И правда, в этом натюрморте, в апреле, в прибранной, но все равно какой-то дикой кухне было что-то про молодость, позднее студенчество, про обещание хорошего очень и очень скоро.

– Хороши пельмени. Знаешь, как я понял, про Томку-то? Она их лепит вроде как обычно, но хвостик ногтем придавливает. Видишь?

Константин ткнул пальцем в отпечаток на вареном тесте. Я ничего особенного не увидел, но кивнул.

– Ты ее не обижай. Раз пришла, значит, запал ты ей. Она ж как кошка, все сама.

Я не стал рассказывать, как уже успел обидеть Тамару. От пива и солнца казалось, что это не так трудно поправить. Вот пойду завтра вечером – кастрюлю надо же отдать – и объяснюсь. До того надо бы до Ветлужской сбегать, купить конфет и вина…

– А Борька здорово любит мячик. Только теряет их вечно. А так дашь ему любой, хоть футбольный, хоть теннисный, и он час-два не орет. Я ведь с ним даже на рыбалку пробовал ходить. Нет, такое ему неинтересно. Бедный пацан. Ладно, не про это сегодня. Но ты гляди у меня…

Константин комично потряс кулаком, давая понять, что не на шутку готов заступиться за Тамару и сына. Чайник свистел. Скомканная бутылка улетела в пластиковое ведро. Вместо нее появился заварник.

– Я стараюсь листовой. Вкуса больше.

Гарнитур кухни Константина наполовину был вырублен из дерева, наполовину собран из разномастных полок и ящиков. Стол был квадратный, и на нем едва помещались две общие тарелки, пустые стаканы и расписные, в тон заварному чайнику, кружки. Константин пояснил:

– Свадебный сервиз. Шесть чашек было с блюдцами, три осталось. Ты курицу будешь еще? Ну и ладно, пойду Юте отнесу. Тоже пускай помянет.

Он вышел из дому с остатками окорочков. Пес верещал ему навстречу. Я представлял, как серьезная служебная собака подскакивает на задние лапы, молотит хвостом. Такие вот умиротворяющие поминки. Чай заварился густой. В качестве сладкого вернувшийся с пустой тарелкой Константин высыпал на стол сушки и мелкую карамель.

– Я сам не очень по этому делу. Вон, за сахаром полез сегодня, а даже он закончился. Ты сам как, надумал чего?

Он хотел знать, что я решил. Уехать или остаться. А я был растерян. Я забормотал что-то несвязное про мать, про ее комнату и другие дела в городе, про то, что и здесь вроде жить пока получается. И как уехать, когда еще с отцом такая история…

Константин мрачнел:

– Ты мне без протокола скажи, на хрена вы в лес поперлись? Зачем вы вообще после похорон сюда приехали? Меня начальство уже достало с этим. Пусть потонул, ладно. Ну ведет собака в лес, и такое бывает, ты же там натоптал будь здоров. Но какие грибы в апреле, какое на хрен купание?

Я пожал плечами. Когда мне было шестнадцать, я не раз убегал из дому под слезные мольбы матери искать отца. Я забирал его из игровых клубов, баров и отделений полиции. То, что я видел и слышал там, отучило меня искать смысл в действиях и словах. Человек беспутный и слабый часто поступает так, как велит ему правда момента. Противно и горько было теперь прикидывать эту мерку к себе. От хмелевого привкуса во рту стало подташнивать. И выпил-то почти ничего, но уже чувствуешь