Пыжма - Елена Антипова

В кастрюле оказались пельмени. Замороженные, но теперь уже немного подтаявшие. Тамара попросила посуду, но не найдя ничего подходящего, вздохнула:

– Ладно. Доешь – вернешь.

Пельменей было навскидку килограмма два. Как я не то что без морозилки, без холодильника успею доесть их?

– А ледник есть у тебя?

Я пожал плечами. Тамара попросила фонарик, откинула крышку погреба. Вниз, метра на полтора, вела крутая деревянная лестница. Тамара скрылась внизу. Я мог видеть только кочующий свет фонаря, но скоро и он пропал. Я спустился следом. Темнота в подполе стояла густая, плесневая и землистая. Ноги мои скоро замерзли. Тамару я нашел на четвереньках в дальнем углу:

– Вон, гляди!

Под землей голос ее звучал густо. Я подошел и нечаянно коснулся округлившихся в наклоне ягодиц.

– Почистить надо, но как будто не оттаял еще. Дай руку!

Я присел рядом и протянул ладонь. Тамара обхватила ее и провела куда-то вниз. Мне пришлось подползти ближе. Самыми кончиками пальцев я почувствовал холод, почти мороз.

– Изба старая. Такие ямы до июня, бывает, холод держат.

Я помог ей подняться из погреба. Обычный дневной свет казался нам теперь слишком ярким, мы щурились на окна, привыкали.

– Отложи на сегодня, а остальное снеси вниз.

Я кивал, стоя напротив Тамары. С нашей последней встречи она, кажется, сильно похудела. Было неловко, я предложил ей чаю и сразу подумал о многозначительности такого приглашения. Поправился и предложил «просто чаю». Стало еще более неловко.

– Ты как тут? Костя говорил…

Я поставил на плитку воду под чай и начал путано рассказывать о делах последних дней. Тамара слушала, не перебивала, но и вопросов не задавала. Оттого рассказывать становилось еще сложнее. Хотя, кажется, я уже и устно, и письменно делал это добрую сотню раз. В конце она поднесла кружку с просто чаем к губам и спросила:

– Почему ты не дождался меня? Тогда, утром…

Мне казалось, что ответ на этот вопрос я знал. Я не ушел даже, я сбежал, потому что думал, что она…

– Заманила, обманула, обвела?

Тамара улыбалась. А я принялся оправдываться. Откуда мне было знать про генератор, и все было странно тогда в ней, в ее доме, в мертвом Сиянии. Странно и дико.

Теперь уже она смеялась, румянилась все больше и все ближе ко мне ползли по столу ее локти в вытянутом свитере. Отхохотав, она протянула руку и провела пальцами по моему виску. Я замер под этим ее прикосновением, снова смелым, снова дерзким и однозначным. А потом вскочил, подхватил кастрюлю и полез в погреб. Я слышал, как она ходит от стола к окну, как скрипят под ней доски, как быстро, по-кошачьи она топает к выходу, но замирает на пороге. Я понял, что не хочу, чтобы она уходила вот так. Окликаю ее снизу, прошу подождать. Когда я вырастаю из-под земли, Тамара стоит у печки, перебирая нитяные косички:

– Это кто тебе наплел?

Очень хочется рассказать ей о Женечке, о маме, но это так много. Я обещаю рассказать, но потом. Тамара кивает, кладет руку мне на плечо, с плеча на затылок, хочет приблизить, притянуть к своим губам мое лицо. Я упираюсь локтем ей в плечо. Грубо и некрасиво. Шепчу: «Не надо, если ты хочешь… Давай все сначала… Не будем… Зачем торопиться…» Она наливается красным, багровым, злым, толкает меня в грудь, наваливается на дверь. На дворе она сминает задники своих кроссовок, вылетает на улицу. Я выхожу следом. Калитка колеблется на петлях, скрипит.

Константин приехал скоро, дал мне пять минут на сборы. Я не стал рассказывать ему о Тамаре, да и сам он сегодня не был особенно разговорчив. В Баках мы проторчали до вечера, обедали пирожками из киоска и растворимым кофе. Когда мы вышли на крыльцо, прежде просто тяжелый и смурной Константин выглядел почти мученически.

– Ну ты понял, да?

Я, конечно, все понял. На данный момент я находился в статусе свидетеля, поиски ведутся силами полиции, никто ничего не прекращает. Я могу вернуться в город по адресу прописки. Все уведомления, если что, будут приходить туда или на «Госуслуги». Оставаться в Пыжме необязательно. Но лысый полковник дал понять, что будет крайне странно так скоро потерять надежду отыскать возлюбленного родителя живым.

– Хорошо. Да, наверное, это правильно. Знаешь, как бывает? Заплутает человек, а потом выходит из лесу к своему дому. Хорошо бы, чтобы там в этот момент кто-то был.

Я кивал. Я был рад, что этот притянутый за уши сыновний долг позволяет мне еще какое-то время не возвращаться в город. Представил отца бредущим в чем мать родила через поле. С головы его на плечи локонами спадали водоросли, кожу чешуей облепила ряска. Он шел по стеблям молодой травы. Стебли под ним не гнулись. И оставалось еще кое-что. Тамара и кастрюля ее. Пустяки, да, но как же нехорошо сегодня вышло. Мне казалось, я поступаю благородно. Какие же это глупости. Бог знает, сколько она собиралась ко мне. Пельмени. Она же сама их лепила. Крутила фарш, лук, вот это все. Тесто. Мама лепила пельмени всего однажды. Нам тогда от родственников перепало кило десять свинины, нужно было как-то ее прибрать. Что-то пошло на котлеты, что-то на студень, вот и на пельмени осталось. Мне тогда было лет десять. Мы с Женечкой тоже хотели помогать, таскали со стола вырезанные стопкой кругляши, пытались засунуть в них готовую начинку. Но края расползались в стороны, не хотели слипаться. Мама охала, поправляла, что можно было поправить. А потом сварила нам наших уродцев в отдельной кружке. От воспоминаний этих было тепло, но мысли о Томе отрезвляли, как ледяная купель после бани.

Константин довез меня до Пыжмы, обещал, как будет время, занести продуктов. А разве сам я теперь не могу ездить до Ветлужской или еще куда?

– А, да. Конечно. Ну сам тогда заходи. Я обычно после восьми дома, если ничего срочного. Воскресенье тоже.

Я тряс его руку и понимал, что почти ничего не знаю об этом добром человеке.

И о Пыжме я знаю не дальше первой страницы поисковых запросов. И о доме, в котором теперь живу, о прошлом его до меня, до Игоря и до бабушки. Пугающее, мрачное и загадочное – это только белые пятна моей памяти и моих знаний. В городе и его жителях для меня