Пыжма - Елена Антипова

голос Константина проводил меня до калитки. Его рука легла мне на плечо уже совсем дружески. Возле дома было хоть глаз выколи. Я подсветил себе телефоном тропинку до входа на двор. В траве, как грибы по хвойной подстилке, были разбросаны бычки отцовых сигарет. Я собрал их в ладонь, принес в комнату. Думал кинуть в подтопок, но возиться с огнем не было сил. Я рассыпал бычки по столу, понюхал ладонь. Пахло сырым и кислым, оставленной на балконе банкой из-под кофе, самодельной пепельницей, нашей тесной общажной комнатой, Женечкой, матерью и отцом.

Я лег на кровать и уперся глазами в печь и лавку. Без усилий я мог представить согнувшегося на ней отца. Это было сегодня утром. А вчера утром мы похоронили маму. Я встал, заметался по комнате в поисках места. Ложился то на крышку сундука, то на скамью и в конце концов вскарабкался на печь, зарылся в тулупы, в тряпье, в молочный козий запах. Как жалко, что у меня такие короткие волосы. Женечка, может, как-то получится заплести косу из того, что есть? Нет – так просто погладь меня по голове, пожалуйста, вот так, против шерсти. Зачем я остался здесь? Что мне теперь делать?

Глава 16

Что мне теперь делать?

– Если вчера еще не понял… Ты теперь вроде как свидетель. Благо пока не подозреваемый. Тише, Дим, погоди! Ничего делать не надо, но тебе лучше пока отсюда не уезжать. И на поиски ходить пока не стоит. Нет, это не распоряжение, считай, профессиональный совет.

Константин вошел без стука с виноватым лицом и непрозрачным пакетом из супермаркета. Я спустил с печи ноги и неловко соскочил на пол. Не глядя в мою сторону, он выставлял на стол пакетики поменьше: с картошкой, морковью, банку соленых огурцов, пачки макарон и гречи.

– Посуду тоже принес кое-какую. Варить, жарить. Ложка, правда, одна, без вилки. Нож вот такой, но и его тебе хватит.

Вопросов было много. Первым вылетело: «А дрова?»

– Ну ты ж не в тюрьме. Из дома-то тебе можно, из Пыжмы нельзя. Сходишь, наберешь с поленницы.

Он уже собирался уходить, я попросил его остаться и все объяснить. Куда он теперь? Что дальше? В чем, в конце концов, меня подозревают?

– Так. Пока ни в чем, но сам прикинь. Отца твоего нет. Тело не найдено. Бабка местная видела вас на дороге к лесу, а обратно ты вышел один. Подсекаешь?

Ну так ведь это я сообщил о пропаже, сам пришел, зачем мне?

– Вот поэтому, Дима, ты не в обезьяннике, а дома. Сиди спокойно, радио слушай, по огороду гуляй. И старайся ни с кем особо не болтать от греха. Все, потом. Я зайду вечером, если раньше не…

Он махнул рукой и вышел.

В избе было зябко. Я растопил печь, отыскал среди гостинцев печенье и очень захотел чаю. В одном из ведер, что отец принес вчера, оставалось немного воды. Я проверил плитку. До этого как-то и не думал об электричестве, а ведь его могло и не оказаться в давно оставленном доме. Забыли отрубить или кто-то оплачивал дядькины – нет, уже мои – счета? Конфорка быстро нагрелась. Я накипятил воды и заварил себе крепкого, черного, без сахара. Утро было солнечное, печенье простое, как в детстве, типа старого «Юбилейного» или «Калорийного». Я макал его в чай. В воздухе кружила пыль, на полу зернились песчинки. В такое утро мама устроила бы генеральную, заставила бы отодвигать шкаф и диван, замочила бы в синьке хрустальные сосульки с люстры. До того как в общаге появилась первая машина-автомат, с кухни в такие весенние дни до вечера пахло кипяченым бельем и хлоркой. Я поднялся, откинул крышку сундука, выбрал что-то хлопковое и остатками воды в ведре вымыл в комнате пол.

Я выходил на улицу босиком. Трава была ледяная, но через десяток шагов ноги уже этого не чувствовали. Через два дома от нашего на самом деле была колонка, рабочая, синяя. Я надоил два ведра и вернулся в дом. К полудню пол уже высох, а на дворе скопилась куча невесть откуда взявшегося в избе мусора. Стол я освободил от клеенки и долго тер деревянные доски столешницы найденной в сарае наждачкой, сдирая сальную корку. Потом снова пришлось мыть пол, но теперь это было легче. Я перекидал с печи тряпье, ненужное отправил в кучу на двор. Открыл и протер чьей-то майкой окна снаружи и изнутри. Поставил воду под картошку, сварил ее прямо так, в кожуре, и ел с солью.

За делами было легче не думать об отце. Но мысли, настырные, все равно всплывали то и дело. Был ли я виноват в том, что произошло? Это же я решил рассказать о Пыжме, согласился ехать, хотя разумнее всего было осадить отца, дать ему проспаться, а там уж пусть себе едет, куда хочет. Чувство непонятной вины сменялось злобой на отца. Грибы в апреле! Купаться ему еще вздумалось. С ним вечно что-то происходит, и то, что он до сих пор еще никогда не пропадал без вести, казалось невероятной удачей. Сколько можно было испытывать судьбу? Вот, доигрался! А потом я снова видел себя в этом доме. Я был один. Мне становилось тоскливо и страшно.

О работе вспомнил уже после обеда. Подхватил ноутбук, обулся на крыльце и пошел к баням. Связи хватило, чтобы отписаться старым заказчикам и скачать свежие техзадания. Под солнцем на пороге предбанника было приятно, но заряда батареи мне не хватило бы даже на час. Я нехотя встал и вернулся в дом.

На кровати, перестеленной старым, но не помнившим моих осенних приключений бельем, я написал заметку про летнюю акцию в строймаге и полтора десятка каталожных описаний для новых позиций в разделе «Инструменты». Сбегал снова до бани и отправил их Роману. Дождался подтверждения от него и пообещал прислать остальное завтра. Вечерело и хотелось есть. Я прикончил остатки картошки и лег поверх одеяла.

Со стороны леса голоса добровольцев стали еще слышнее, хотя за целые сутки я привык к ним. Туда, на помощь этим трогательным неравнодушным людям, не хотелось. И не потому, что я ненавидел отца, это вовсе не так. Я любил его, и, может быть, даже больнее, чем следовало. Но еще вчера перед сном, представляя неподвижную поверхность Большого озера, я понял ясно: отца больше нет. Они не найдут его ни в лесу, ни под водой, ни теперь, ни потом. Я чувствовал это и знал,