Пыжма - Елена Антипова

работаю. Отец включил запыленный телик и так и заснул под его бубнеж. Я кинул на пол в кухне свою забывшую лес походную пенку, укрылся курткой и проворочался до самого утра под отцовский храп.

Глава 13

Под отцовский храп из-за крыши пятиэтажки напротив поднялось солнце. Следом за ним поднялся и я. Позавтракал кипятком, растолкал отца. Пока он брился моим станком, вытирался моим полотенцем и хлебал растворимый кофе, сладкий, как патока, вышли все сроки. Теперь мы могли успеть к выносу только на такси.

– Да че ты мельтешишь? Без нас не начнут. На!

Отец выложил прямо на обеденный стол мятую тысячу. Я едва сдержался, чтобы не рявкнуть на него. Попросил убрать купюру, протер место, где она лежала, влажной тряпкой с «Доместосом». Отец отставил кружку и поднялся, наконец, словно нехотя поддаваясь на уговоры.

Конечно, мы успели и на вынос, и к унылой кладбищенской часовне, окруженной на подступах образцами могильных плит с портретами неизвестных людей-примеров. На отпевании священник частил что-то молитвенное. Я прилежно стоял со свечой и старался не смотреть на гроб. Он был закрыт и теперь – какие-то санитарные требования, но я успел запомнить лицо матери на секционном столе в морге и теперь, кажется, мог хорошо представить ее там, под красным полотном. Я старался отвлечься на роспись стен и потолка. Меня удивили черти, бурые, со свиными пятаками и копытами, с зубастыми мордами. Вот, даже им нашлось место здесь. Храм мы выбрали ближайший к кладбищу, и вместе с нами теперь отпевали еще двух покойников. За каждым из гробов стояли горстки скорбящих.

Потом еще километр-полтора на автобусе, соболезнования теток, пахнущих пластинками против моли, кашель отца. Везде: на дворе перед церковью и даже возле могилы – он дымил одну за одной. На весеннем солнце лицо его казалось серым и прозрачным, и мне становилось его жаль. Ровно до тех пор, пока он не открывал рот:

– А ты ж вроде в крематорий собирался? Никогда не бывал, думал, посмотрю, как там че. Самому помирать со дня на день.

От кремации отговорили подруги матери, знавшие якобы ее последнюю волю. Я перечить не стал.

– Ты чего прям какой внушаемый? Бабы тебе наплели, а ты и рад. «Слушаю и повинуюсь, госпожа». Не мужик, название одно…

Отец густо сплевывал желтую слюну. Я следил за тем, как она стекает по березовому стволу, и старался дышать глубоко и тихо.

– Видал? Краля твоя!

Отец кивнул на Ольгу, будто это не он уговорил меня позвать ее. Я бы и сам позвонил, но все откладывал. Еще перед храмом она подошла, чмокнула в щеку ледяными губами, прошептала, что в таких случаях шепчут. Теперь она стояла, прижимая к себе беззащитные розы. Белые. Помнит же, что мать их любила. А я, кажется, любил Ольгу когда-то. Но теперь это воспоминание казалось чем-то вроде мурашек в затекшей от неудобной позы ноге.

Отец и тогда уже, среди могил, не особенно скрываясь, отхлебывал из чекушки за пазухой. В кафе, которое похоронщики выбрали за нас для поминок, он совсем пошел вразнос. С кладбища он приволок обоих могильщиков. «Тоже люди, пусть помянут». Они заняли втроем отдельный стол, куда потом усадили и меня. Я согласился на первые «пятьдесят», пропустил вторые, но третьи были «за мать», и глядеть на расплывающегося от водки отца натрезвую было тошно. Я махнул стопку, и еще одну, ел суп, селедку и гороховое пюре, не чувствуя вкуса. За столом говорили все громче, выходили курить, снова садились, наливали. Я молча пялился на овощную нарезку.

Когда мы уходили с кладбища и я помогал раскладывать у могилы венки и гвоздики, я заметил, что кто-то успел заплести стебли обреченных цветов в косы. Если бы я верил, мог бы подумать, что мама теперь «там» вместе с Женечкой. Но чувствовал только, что теперь я здесь без мамы. От жалости к себе пробились первые слезы. Я выходил на улицу, прятался за углом возле оставленных там недопитых пивных бутылок и другого мусора, ревел, не боясь уже, что меня услышат. Умывался в тесном туалете и возвращался за стол, снова пил, доедал остатки нарезки и фруктов. Отец вещал, как радио «Маяк»:

– Или хорошо, или ничего, это да. Но ведь это она девчонку сгубила. Видно же было, что ребенок отсталый. Я с работы приходил и то говорил ей: «Смотри, чего она какая у тебя?» А она мне: «Да нормально все». Ага, нормально, похоронили дите. Может, если бы вовремя разобрались, жила бы еще моя донюшка. Самое это, мужики, гадкое – дите свое, родную свою кровиночку, в землю закапывать.

Отец плакал, и, кажется, по-настоящему. Меня тошнило. Голоса и звон в ушах образовали адскую какофонию. На обратной стороне закрытых век скакали красные круги. В них горели избы с дворами и банями, прыгала под плахой голова повстанца, кокетливо вертелась перед зеркалом молодая мать в единственном выходном платье. Над столом звонко чокнулись, и я снова увидел перед собой клеенку скатерти и гору грязной посуды, которую никто не спешил уносить.

Я обшарил взглядом зал, но Ольги уже не было. Когда она ушла? Отчего-то я решил, что она, наверное, курит на крыльце, что я должен ее догнать и сказать что-то очень важное и спросить совета. Она всегда знает, как правильно. Даже если она посмеется надо мной или прогонит, это уже что-то да будет значить. И тогда я смогу решить…

Что я смогу решить, я толком не понимал, даже когда уже вышел из кафе в накинутой на плечи куртке. Никого там не было. Внутренний двор был еще пуст, не сезон. Обратно не хотелось. Я оперся на стену, решая, как быть дальше. Когда они высыпали на крыльцо, я уже держал палец на Ольгином номере в телефонных контактах.

– Вот ты где! Короче, я там докинул им, чтобы не ворчали, что мы подзадержались, но реально пора по коням. Во!

Отец хвастался полупрозрачной «маечкой», куда в беспорядке были сброшены остатки поминального стола: мандарины, плюшки, конфеты. Водка там тоже была.

– Дома продолжим!

Он поручкался с оставшимися сотрапезниками, толкнул меня в сторону остановки и повторил, наверное, в сотый раз за сегодняшний день:

– Знаешь, как говорят? Страшно не что человек смертен, а что он внезапно смертен.

Мы шли по самой весне, а я так и не поговорил ни с кем, не спросил совета. Поэтому я вот так вывалил на отца новость о смерти Игоря.

– Да ты че! Что