Пыжма - Елена Антипова

В бане было тесно и ничуть не теплее, чем снаружи. Согнувшись в поясном поклоне, чтобы не треснуться головой, я прошел из предбанника в мокрую часть. Тут должна быть печь. Скоро я разглядел ее пасть, сваленные над ней пирамидкой камни. В предбаннике нашлись спички, желтые газеты и деревянный табурет. Я положил его на бок и надавил коленом. Ножки оказались хрупкими и достаточно сухими. И все равно, когда я уложил их в топку, подбил по краям газетой и зажег спичку, дым пошел белый, с запахом прелой древесины. Огонь разошелся, дым насытился и заполнил крохотную помывочную. Пальцы мои, и куртка, и ступни – все уже было в старой саже, но только теперь, потеряв возможность дышать, я вспомнил, что такое баня по-черному.

В предбаннике была форточка, я открыл ее, опустился на узкую скамью и высунул нос наружу. Больное горло разъело дымом, снова напал кашель. Долго я просидел, привалившись к стене, чувствуя, что силы, которые я потратил на бегство и поиск укрытия, кончились. Ноги стали отогреваться, но меня все еще бил озноб. На гвоздях в предбаннике я нашел остылые полотенца. Бурые, с едва различимыми полосами. Я размял их в ладонях, расправил. Одним, побольше, укрыл ноги, другим – голову. Как отпускает боль, так отдалялись от меня холод, болезнь и черный чад.

Глава 10

Холод, болезнь и черный чад остались где-то там. Где мать, Ольгины попугайчики, поезда и вокзалы, рамки металлоискателя, автобусы, работа, ноги мои – указательный палец длиннее большого – ногти и волосы. Не было у меня того тела. Я стал ниже, намного ниже. Кусты шиповника виделись мне деревьями. Кожа моя стала твердой, а лапы были коротки и неловки. Но я струился, как река, между камней и стволов. Я тек через лес к деревне. Там жили люди. Теперь над ней поднималось красное зарево. Было страшно, но любопытно.

С опушки, где по августу я питался расплавленными на солнце грибами, было видно, как снуют внизу фигурки, как пожирает огонь дома. Я закрывал глаза и представлял, как на месте гари вырастает новый лес. Люди суетились, кричали, давали огню напиться, но их воды было для того мало. Пожар был так велик, что даже я чувствовал отдаленное тепло его. Тепло меня оживляет. Сердце начинает биться чаще, хочется есть, как после короткого дневного сна. Теперь в лесу не так много добычи, не сегодня завтра зима. С деревни несет опаленным пером, жареной куриной кожицей, я решаю подойти поближе.

Теперь я лучше слышу их голоса, разбираю отдельные слова и фразы. Я не боюсь людей. Сейчас им нет до меня дела.

– Тебе почем знать? Видал, что ли? Туды, направо лей, может, на Михееву избу не перекинется.

– Видал, не видал, да только больше некому. Говорю тебе!

– Да они это! Голь Пономаревская. Свои-то разве запалят?

– Эта голь, она откуда? Что атаман их соблазнил, дело ясное. Но откуда они, по-твоему, взялись? А те же барские холопы. Неси еще! Ох, страсть…

– Совсем сбрендили они со своей вольницей. Ну хочешь ты барину подсуропить, так спорти дочку ему или лошадь замори. Почто дом палить? Ума много не надо, что от одного и вся деревня займется. Кому с того прок, если все одно мужику беда? Тьфу. Сторонись! Вниз пошла!

С треском и тонким писком умирающего в огне дерева обрушилась кровля. Люди разбежались, но скоро снова забегали с коромыслами, ведрами и тулупами. Бородатый мужик влез по приставной лестнице и лупил телячьей шкурой по занявшейся крыше соседней избы. Он требовал воды, но его не слышали, проносились мимо с бранью и пустеющими на ходу ведрами.

Я прокрался под лестницей вдоль стены. Двор был не богатый, но крепкий, пах соломой, табаком и птичьим пометом. Но я уже чувствовал, что насесты пусты. Куры разбежались, или их унесла в корзинке хозяйка. Я просунул морду в наседкин короб, мне повезло. Яйца, еще теплые, сразу четыре. Я взял одно в пасть, покатал по языку. Внутри яйца уже билось крошечное цыплячье сердце. Я не стал его давить, поглотил целиком. А следом еще три. Теперь все четыре сердечка стучали во мне. Они, наверное, пока еще не поняли ничего. Внутри меня не теплее, не холоднее, чем здесь, в избе, на краю горящей деревни. Я больше не слышал людей. Наверное, они отстояли крышу и тушили теперь что-то еще. Сытая усталость сморила меня, дом остывал, я остывал вместе с ним. Люди вернутся нескоро. Я распластался на соломе и прикрыл глаза.

Когда я услышал их шепот, они были уже слишком близко. Бежать поздно, заметят. И я забился в угол, прижался животом к влажной соломенной подстилке.

– Не упрямься, Катерина! Завтра к ночи атаман будет здесь.

– Ну и нехай! Мне-то какое дело?

– Дура! Знашь, что хлопцы его с девками…

– Ага! Тут ты подумал! А когда деревню палил, не думал?

– Не ори! Телегу дам, лошадь дам, складай все, что вместится, Иван Берестов отвезет. А там и мамку с Генкой переправим. Дождись! Месяц-другой, недолго им осталось. Будет нам настоящий царь, воля будет, повенчаемся…

– Руки убери свои поганые. Как я дом брошу, скотину? Брат – дитя еще, как если их с маменькой…

– Катерина!

– А курочки мои, рябушка на яйцах. Ох, господи!

Деревянная створка подалась. Человеческая женщина вошла в курятник. Сначала она старательно моргала на меня мокрыми ресницами и только потом изошла острым визгом:

– Петя-я-я! Зми-ий!

Я заметался, ища щель, в которою могло бы просочиться мое круглобокое, совсем не змеиное тело и тяжелая после дремы голова. Второй человек с лопатой появился за спиной женщины, и, пока он входил, придерживая дверцу и стараясь заслонить собой Катерину, я сделал рывок. Кожаные трубы его сапог были холодными, мертвыми, я проскользнул между ними, едва не лишившись хвоста. Мужчина разил землю лопатой страшно близко от моего тела. За ним, в курятнике, голосила женщина:

– Яички-то! Цыплятки-то! Ой, мама-а!

До кромки ближайшего леса я быстро дополз, приминая траву и дыша запахом влажного угля. Я оглянулся на деревню: черная против утреннего солнца, она испускала белый не то дым, не то пар. Пока бежишь, сердце стучит часто, не дает крови остыть. Но как только я остановился в ледяной росе, сразу почувствовал скорую убыль сил. Нужно было немедля найти укрытие, лечь и дождаться хотя бы скупого дневного тепла.

– Идиот! Ну идиот же!

Кто-то