Пыжма - Елена Антипова

воздуха проходила к легким с трудом. Можно было помочиться в ведро, но я оценил свое положение как не настолько отчаянное. Куртка нашлась на печи, уже сухая. Берцев нигде не было, и я влез в стоптанные резиновые сланцы. Я не сразу понял, что изменилось в скудной обстановке пятистенка, и только теперь, от порога, увидел, что гирлянды из грибов распущены, сухие шляпки и ножки пропали, а державшие их нити заплелись косами. Я поднял глаза на красный угол. Икона была на месте. От непонятного мне мистического ужаса, совершенно без веры, я поднял щепоть и перекрестился.

На дворе меня проняло ветром, и я тут же соскучился по избе. Как я оказался здесь? После ливня в Баках ничего не было. Или нет, было. Была тряска, тошнотворные скачки по колдобинам. Я коснулся головы чуть выше лба: шишка. Долго, борясь с головокружением, я мочился в деревянном сортире, непонятно от кого закрывшись на шпингалет. Только выходя из нужника, я понял, что прошелся по простыне, которой было накрыто тело Игоря в день моего приезда. Я брезгливо скомкал ее ногой, запихнул в темный угол пустого козьего уклета. Хотелось пить, много и горячего. Чаю или компота из кураги, с огромными разбухшими ягодами.

Опираясь на стену, я поднялся по крылечку ко входу в дом, дернул дверь и сразу понял, что больше не один здесь. В кухне звякнуло по стеклу железом. Я присел, подхватил с пола кочергу и снова чуть не свалился от оглушительного головокружения:

– Да я это, я, хозяин!

Константин вышел ко мне с трехлитровой банкой.

– Морс клюквенный. Настыли вы, лечиться надо.

Он кивнул укоризненно на кочергу, усмехнулся, проводил меня глазами до кровати и поставил на пол рядом свой морс.

– Все надо выпить. Я еще для горла принес какую-то брызгалку и парацетамол. Градусника нет, уж извините.

Хотелось спросить, зачем он привез меня в Пыжму. Ведь это точно он, кто еще. И как вообще вышло, что он нашел меня? Ему помог тот странный бродяга? Где он нашел меня? И какого лешего не отпускает меня эта проклятая деревня? Но я только прохрипел слово, другое и беспомощно затих.

– Ага, не зря, значит, я притащил, этот, аэрозоль. Голос берегите. Все – потом. Я поеду работать, а вы поправляйтесь. На кухне печешки какие-то, докторской триста грамм, батон. Посмотрите, как оклемаетесь. И не вздумайте никуда бежать. Второй раз нам с вами не повезет так встретиться. Еду я из соцзащиты, а он, значит, лежит. Курточка! По ней только и узнал. Ладно, бывайте.

Он козырнул и вышел. Меня знобило от этой жуткой заботы его, от «не вздумайте никуда бежать». Хотел бы, не смог. Я осторожно отпил из банки. Как будто и правда морс. Кислый, с влажным торфяным запахом, но мне так хотелось пить, что я разом выхлебал почти треть. Я откинулся на подушку, закачался на сетке, прикрыл глаза. Беляна, потухшая, чадящая белым дымом, плыла по Ветлуге. Над водой выступали прокопченные ребра, обглоданные огнем. Из-под отступающих волн выныривали остатки палубы. Беляна лучше бы догорела совсем, пропала бы с концами. Как теряются в океанах и морях огромные военные линкоры, как пропадают затопленные пиратами торговые бриги, навсегда погружаются на дно вместе с памятью о них. Но река не берет беляну, и пламя ее до конца не берет.

Уже было темно, когда я снова открыл глаза. Я потянулся к банке на полу. И стекло ее, и морс внутри на ощупь были приятно холодными. Я пил, громко сглатывая. Снова нужно было на двор, по темноте и холоду. Я поморщился и прикинул, сколько еще осталось в банке питья. Мысль прикончить клюкву и мочиться до утра в опустевшую банку не казалась мне такой уж дикой. Но морса было еще много. Я приподнялся на кровати, заморгал, стараясь скорее привыкнуть к темноте. Кажется, снова шел дождь. И за окном чудилось непрерывное движение, перкуссия капель по отливу, скрежет по стеклу тонких когтей сирени. Я всматривался и различал уже скамью прямо передо мной, печной подтопок, ребра этажерки, коричневые доски пола. На полу в отдалении стояло ведро, в каких обычно продают краску. Кажется, в него Влад скидывал шкурки сала. Я спустил ноги и готов уже был встать. Но провел зачем-то взглядом правее, к двери, а потом и к сундуку.

Игорь сидел на крышке, облокотившись деревянной спиной о стену. Челюсть еще больше сползла книзу, лицо высохло, жестко сморщилось, глаза запали. Он двинул головой, стараясь навести взгляд на мое лицо, развел в стороны длинные руки с узловатыми пальцами. Я вскочил, опрокинув банку с остатками клюквы. По полу растеклось, ступнями я чувствовал липкое и холодное. Как давно покинувшая тело кровь.

Нужно бежать. Это не мой дом, это дом мертвеца, и он не желает видеть меня здесь. Я нащупал впотьмах куртку и сланцы. Игорь хрипел. В горле его клокотала земляная сырость. Он уже поднялся на прямые, как жерди, ноги и стал почти вдвое выше меня. Под весом его прогибались половицы. Он надвигался медленно, но я уже чувствовал на своем затылке вырывавшийся из его гортани мертвый ветер. Запнувшись о порог, я вылетел из избы на двор, а оттуда мимо сарая – в огород.

Снаружи было светлее, ночь ярко-лунная. Я бежал по меже к той самой калитке, возле которой стоял растерянный два – или уже три? – дня назад. Щеколда поддалась не сразу. Я оказался возле заросших пожарных прудов между усадом и банями. Упершись ладонями в колени, я переводил дух. На ветру, хоть в куртке, но без штанов и в летней обуви, я быстро терял тепло. Непонятно, который час, но явно не время идти в гости. И не в таком виде. Да и к кому идти? Этот мент Константин преследует меня. Почему-то он не хочет, чтобы я уезжал из Пыжмы. Я будто заложник его и этой деревни. И Тамара точно знает о нем что-то неприятное.

Тамара. Она не была бы против нового свидания. Я выпрямился и загоготал во все больное горло. Хорош вариантик! Где ты, милый, ночевать останешься: в доме с мертвецом или у лживой нимфоманки с сыном-идиотом? Закашлялся и долго не мог успокоиться. Когда справился наконец, не чувствовал уже пальцев на ногах. Идти никуда не хотелось. Хотелось лечь прямо здесь, между кустиками табака. Или обложиться рогозом на дне прудовой ямы. Я присел на корточки. В кармане куртки звякнули об ляжку ключи. Баня. Я подошел к той, которую помнил как