Пыжма - Елена Антипова

class="p1">Я обиделся. И вовсе не так я представлял себе сельскую жизнь. Да, я жил и учился в городе, но я знаю деревню, знаю ее всякую. И понимаю хорошо, что люди разные, и вообще не то я хотел сказать. И между прочим, сама Тамара, кстати, тоже не очень похожа на коренного обитателя Сияния.

– Пф! Сиянию дай бог лет пятьдесят. Совхоз был такой, при нем поселение, тут никого коренных не было никогда.

Интересно было, как же оказалась в такой глуши она, да еще и с ребенком. Лицо Тамары я видел снизу и сбоку, но улыбку разглядел.

– Я с Баков. В Нижний мотаюсь за таблетками Борьке да так, если надо чего по-крупному. Сестра у меня там. Ленинский район знаешь? Ну вот, там, прямо на проспекте. А это – бабки моей дом.

И чего же ей в Баках не жилось? Там вроде все есть, и больница, и работа.

– Борьке было четыре и два. Боров мой вконец скатился, не просыхал по неделям, со всеми вытекающими. Я и сбежала. Сначала думала, на время, пока не найду в Баках комнату на съем. Но так это и работу надо искать, учительница я. Да с ним тогда какая работа? Осталась. Тут еще были старики, кто помнил бабку, помогали. Потом я сама наладилась. Когда отрезали… Дорогу когда отрезали, тяжелее стало, но можно жить, можно.

Я не успел спросить. Она поставила поверх деревянной доски кастрюлю макарон и добавила:

– Пятнадцать. Весной шестнадцать лет будет, как мы тут кукуем.

Видимо, почувствовав близкий обед, заревел за стеной Борька. Мне стало страшно, и я спросил: «Как вам не страшно?»

– Нет уж, раз начали на «ты», так и давай. Страшно, Дима, это когда мужик пьяный сына родного стулом по голове колотит, а ты сделать ничего не можешь. Все же как-никак свои люди! А тут своих – я да Борька, остальные чужие. Хороший человек – хлеб-соль, а если скотиной окажется – так у меня и ружье есть.

Тамара снова расхохоталась испуганному моему лицу.

– Боря! Кушать!

Она наложила нам в стальные миски промасленные рожки, нарезала докторскую и наконец села сама. Из верхнего шкафа достала ячеистую таблетницу и высыпала содержимое одного из окошек на ладонь сыну. Пальцы мальчика, с черными скорлупками ногтей, сжали лекарство.

– Пей сейчас, а то опять потеряешь. Мы тоже полечимся немного, да?

Она поставила две стопки-наперстка и наполнила их жидкостью из хрустального графина:

– Не болей, Дима!

Я выпил, она снова наполнила стопочки. Мы ели и пили, Борька первым вышел из-за стола и даже сам ополоснул в раковине тарелку. Тамара дорезала еще колбасы, достала початую трехлитровку огурцов. Туалет у Тамары был на дворе, но скоро я стал выходить оправляться прямо на огород, под одинокую корявую яблоню. Непонятно, как вообще я вспомнил о матери и телефоне. Зарядник нашелся, но я уже было откровенно пьян. Уговорил себя решить все вопросы завтра и оставил телефон на проводе в розетке, не включая. Неожиданно и скоро стало темнеть, Тамара достала механический фонарь, зажгла парафиновые свечки. Но даже в этот момент я еще ничего не понял.

Глава 8

Я еще ничего не понял, а Тамара уже задувала свечные огарки. Стало непроглядно темно. Волосы Тамары оказались точно такими, как я себе представлял. Мягкими, как самая тонкая леска для подледной удочки. От них пахло дымом, спиртом и уксусной кислотой маринада. Я считал ее позвонки. Начинал то сверху, то снизу. На пятом каждый раз сбивался, начинал заново. Печь прогорела давно, но была еще очень горяча.

Игорь явился под утро. Серый, как половая ветошь. Просил воды. Говорил, что жарко ему, а изо рта выпадали мотыль, опарыши, сверчки и прочая дрянь. Он рассеянно собирал их обратно. Ругался, что не закрыли ему по смерти рот. Я упал перед ним на колени, плакал, просил прощения за отца, за то, что сам хотел, правда хотел, приехал даже, но ни проститься толком, ни помочь не сумел. При одном упоминании брата своего Игорь зарычал, закатил белые глаза. Я вскочил, изготовился бежать, но за ногу меня укусила винилово-черная пиявка. В ее огромный рот могла бы уместиться ступня моя целиком, но тварь медлила, наползала на меня постепенно теплым чулком…

Борька сосал мой палец. Большой, на ноге. Босая моя ступня свисала с печи, и он, видимо, не смог пройти мимо. Я понял это не сразу. Пробуждаясь, сначала представлял себе то молочного козленка, то тесные, но любимые и, главное, свои ботинки. А когда услышал сквозь причмокивания сиплый голос мальчишки, дернулся резко и, кажется, зашиб его по лбу. Борька завыл и потерялся в глубине дома. Я поднялся на ворохе остывших шуб. Тамары рядом не было, в кухне, кажется, тоже было тихо. А вот голова гудела страшно, требовала воды.

Одежда высохла, сохранив форму печного ребра. Я понял, что совершенно гол, и поспешил собрать ее на себя. Внизу под деревянной приставной лесенкой ждали берцы, набитые газетами. Я улыбнулся заботе дневной Тамары, отмахиваясь от навязчивых видений Тамары ночной. Я и правда был благодарен, но нужно было уходить, и как можно скорее. Ключи, банковская карта и пошедший волнами паспорт оказались на месте. Мобильник так и лежал возле кухонной розетки.

Разряженный в ноль.

Я конченый идиот. Электричество в мертвой деревушке, где никто больше не прописан? И я же спрашивал ее, а она кивала: «Да, заряжай». Зачем она устроила этот спектакль? Хотела, чтобы я остался? Но такая тупая ложь… Раздражение мешалось с похмельным стыдом. Похотливая дрянь! Ведьма! Я вырвал зарядное устройство вместе со смартфоном, хлебнул воды из ковша и вылетел из дома.

Борька вслед мне молотил кулаками в стекло. Я вспомнил: он научен открывать окно. Пошел еще шире, не огладывался. Так, с бешеным сердцем долетел до самой Ветлуги и понял, что даже не знаю, который теперь час. Было светло и пасмурно. Так могло быть и в восемь, и в двенадцать. По реке направо станция. Там тепло, кофе из автомата, часы на табло. Там можно купить билет и уехать в город. Я отдышался и двинулся к Ветлужской.

Дождя не было, но от бокового ветра левое ухо заложило. Я поднял воротник полицейской куртки. С леса пахло мхом и гнилой брусникой, а с реки уже несло будто первым снегом. Небо над водой стояло низкое, а на той стороне чернели вдоль берега бани, поднимался дым и загущал без того непроглядные тучи.