Пыжма - Елена Антипова

Я поднялся на локтях, комковатое одеяло свалилось с груди, и я моментально продрог. Светало неуверенно, и можно было бы укутаться и проваляться еще час или два, а может, и заснуть. Но я вдруг разом вспомнил об Игоре, вчерашних моих мучителях и незапертой двери. Пришлось подняться.

Все остальное тело чувствовало себя приемлемо. Я думал, будет хуже. Первым делом я подошел к двери и задвинул железный, с три моих пальца шириной, засов. Сразу стало легче. Под лавкой у печи были свалены в беспорядке кривые полешки, куски оконных рам и старые газеты. Я не умел топить печь, но знал, как разводить костер. А еще знал, что как только дрова прогорят, не раньше и не позже, нужно закрыть заслонку. Этих знаний оказалось достаточно. Огонь на сухом дереве разошелся быстро. В тепле захотелось есть.

В кухне стоял старый холодильник «Свияга», видимо, давно обесточенный. И ничего в нем не было, кроме крошек, плесени и запаха кислого супа. В навесном шкафчике я нашел пакет с остатками пшена. Крупа была перемешана с опустевшими коконами мотыльков. Я выкинул ее в подтопок и тут же пожалел об этом: комнату наполнил пластиковый дым.

И больше ничего. Только чай, присохший ко дну кофейной банки сахар и немного соли. Бутылка просроченного растительного масла не в счет. Да, были еще сушеные гирлянды грибов, но я не умел их готовить. Я прошел по комнате обратно к кровати, услышал, как скрипнула под ногой половая доска. Посмотрел вниз и заметил кольцо погреба. Наудачу потянул за него, квадратный лючок подался. Внизу было темно, телефон подыхал, и я вспомнил про надворный фонарь, который вчера показал мне страшные ступни покойника. Я накинул невесть чей ветхий ватник с крючка у двери и вышел.

Выдохнул пар. Он был белым и густым. Бабушка говорила: если пар идет, значит, меньше тринадцати градусов тепла. Глаза скоро привыкли к полумраку, да и продухи пропускали свет. Закрыть их к зиме не успели. Фонарь скоро нашелся, и я понес его в погреб. Там в забившемся в угол коробе я нашел проросшую картошку и вполне сносную морковь. Ни кастрюли, ни ковша не осталось в доме. В выдвижном ящике чудом уцелел круглоносый нож с клеймом «Нерж». Тупой, но его хватило, чтобы отскоблить морковь. По уму ее бы еще вымыть как следует, и самому бы мне душ не помешал. Но не хотелось возвращаться на холод, не хотелось думать о ледяной воде, которую еще непонятно, в чем нести. Не спеша я съел три морковины, мне стало лучше.

Снова захотелось спать, но нужно было решать, что делать дальше. Решать, собственно, было нечего. Нужно идти на станцию и возвращаться в город. Бросить дом. Тут все равно больше нет ничего. Икону можно забрать, и тогда уж точно ничего не останется. Эти уголовники еще вернутся. Может, даже поселятся здесь. Будут спать на печи, плевать на пол, закусывать бормотуху салом и черствыми хлебными корками.

Я встал и посмотрел сквозь тюль в окно. Изнутри старая сирень и калиновые кусты перед домом казались страшно знакомыми, первозданными. Я и сам чувствовал, будто они узнают меня в ответ. Я отвернулся. Ну, допустим, останусь. Они вернутся, их будет больше, трое или даже четверо, а мне и двоих было довольно. Если не убьют, то искалечат уже по-настоящему. Они дикари. Знают ли они, что такое интернет, ОСАГО, демократия? Темными были еще при царе Горохе, получили свои крохи власти от большевиков, выучились читать и писать, а все равно темные. Да, я боялся их. Как не бояться, если не знаешь, чего ждать? Я так собак не боялся лет до четырех, пока мне не пришлось встать в очереди в бакалею за незнакомой теткой и ее таксой. Мама, как обычно, стояла в другой отдел. А я так любил всех, особенно пушистых, усатых, хвостатых. Я ко всем тянул руки: приласкать, погладить, угостить печеньем-рыбкой или сухариком. И тогда очередь была длинная, и такса была длинная. Я не видел в ней никакой угрозы и присел рядом на корточки. Но тетка всполошилась: «Уйди, мальчик! Это животное. Откуда нам знать, что у него на уме?» И так меня напугало это неведомое в голове этой маленькой и милой собачки, что я вскочил и смирно дождался маму и никогда больше не делился лаской с чужими животными. А своих у меня никогда не было.

Я решил, что прилягу и, как только в башке перестанет звенеть, встану и прямо так, в комковатом ватнике, пойду на станцию. Я закрыл глаза. И увидел лето. Русское лето с веселой рекой. С ивами по берегу, с водомерками и скачущей на боку рыбкой. Ветер раздувал рябь возле берега, а под этой рябью, ниже и глубже, шли черные мазутные поезда, стояли смоляные избы. Бревна их, влажные, покрытые мхом, крошились под пальцами. До самых окон их обступали полынь и крапива. Жили там темные люди глубины. Они пороли детей, топили котят, выращивали в полях смрадные мусорные кучи. Они были вечно пьяны и ничего не хотели, кроме как напиться и набить утробу. Когда они улыбались, я видел в их ртах мелкие черные зубы. Они не могли говорить. Они только размыкали и сводили челюсти, издавая дробный костяной стук.

Я вскинулся на кровати. В окно стучали.

Участковый терпеливо ждал, когда я приду в себя и отодвину засов. Только услышав мое приглашение, он прошел во двор – или в сени? никогда не понимал, в чем разница, – и оттуда в комнату, задержавшую меня своим теплом.

– День добрый! Как вы? Нездоровится?

Я объяснил, что все со мной в порядке и я уже собираюсь на станцию, а дальше – домой. Осекся, поблагодарил полицейского за беспокойство и вчерашнюю помощь. Голос мой скрипел после сна, спотыкался о разбитую нижнюю губу.

Он отмахнулся:

– Ладно. А домой – это хорошо. Это понятно. Но в чем же вы собираетесь…

Я понял, что он беспокоится о моей одежде, и утешил его, показав на ватник и новую, пусть и не по размеру, но обувь. Кажется, я не смог его убедить. Полицейский сжал губы так, что они исчезли с его лица.

– Вот что. Пойдете со мной. Я вам дам куртку свою списанную. И по обуви, может, что придумаем. И еще…

Он видел, насколько сильно я не хочу куда-то идти, тем более с ним. Но продолжал:

– Надо