Пыжма - Елена Антипова

о сундуке. В нем или на полках этажерки наверняка лежат документы. На дом или еще какие-то важные бумаги. Хотя бы за ними стоит зайти. Мать спросит. Или отец, потом уже, когда узнает. Если узнает. Поезда тут случаются часто, успею уехать. Я повернул направо.

Расходился дождь. Я спешил укрыться и почти бежал. Казалось, если забрать от едва видной тропки левее, скорее доберусь. Я рискнул и, видимо, просчитался. Да, к лесопилке мы тоже проходили через реденький лесок, но этот, хоть и казался прозрачным, окончился не знакомыми деревенскими задами, а полянкой. Я стоял на ее краю и слышал, как шумно шелестят по опавшей листве капли. В швы полицейской куртки прокрадывалась вода. Нужно было повернуть назад, снова найти тропу, но я чувствовал направление пути. Я всегда телом ощущал верную дорогу во время наших редких с отцом лесных вылазок. Даже когда отец сам начинал плутать, я мог указать ему на ближайшую просеку. Я никогда не ошибался. Становилось холодно, я поверил себе и теперь. Ломанулся сквозь заросли напротив и чуть левее. Капать почти перестало, но под ногой заходили кочки, к лицу липла паутина. Я поднял глаза. Надо мной уже были не сосны, а пихты. Света и сил становилось все меньше.

Я остановился и попробовал снова прислушаться к своему чутью. Оно молчало. Худшее, что можно было придумать теперь, – начать беспорядочно метаться между деревьев. Я держался, щупал густые, непроглядные наверху ветки, надеялся заметить на стволе мох или отыскать муравейник. Подлесок густел, мох внизу стал длинным и влажным. Я оступился и угодил ногой в канавку, полную мутной воды. Двойные носки не выдержали оборону, промокли в момент. Я развернулся.

Я был уверен, что развернулся на сто восемьдесят, поэтому шел уверенно и споро. Но и время шло. Прошло его больше, чем следовало, полянки все не было. Не было и примет, попавшихся на пути в чащу. Вспомнилось, что говорил закадровый голос в передаче о поиске пропавших без вести людей. «Для того чтобы умереть от переохлаждения, мороз не нужен. Достаточно, чтобы температура воздуха опустилась до плюс десяти градусов». Я выдохнул ртом густой пар.

Нужно было двигаться, и какое-то время я продолжал лосячить в сторону воображаемой полянки. Мокрый лес цеплял за куртку и штаны, бросался под ноги. Дождь перестал шуметь. Появились другие лесные звуки. Клекот и шорохи, треск сырых веток. Вокруг чувствовалось движение. Я замирал, присматривался к двинувшейся хвое, но видел только редких птиц, а чаще вовсе ничего не видел.

Облачность низкая. Отец учил меня выходить по солнцу, по звуку железки, по макушкам ЛЭП. По ориентирам типа пней, поваленных стволов, кусков недовыкопанного из земли кабеля. Здесь не было ничего. Сил у меня тоже оставалось все меньше. Снова заныли ребра, ноги ломило, заложило и без того натерпевшийся нос. Я решился на короткую передышку, поджал под себя ступни и сел на них, облокотившись о дерево. Пять минут. Только привести в порядок мысли и двинуться дальше. Я прикрыл глаза, и казалось, что ничего со мной не станется, если подремать полчаса. Отдохну – и сразу пойму, куда идти.

Я увидел его, когда чуть-чуть приоткрыл глаза на резкий отчетливый шорох. Полчаса назад я бы на такой звук вскочил, не разбирая сути. Так крадется крупный хищник. Шагов не слышно, только касание веток к массивной спине. Теперь же я продолжал сидеть, вглядываясь в то, что сперва принял за кабанье рыло, потом за ноздри гигантского питона. Он приблизился ко мне полубоком, и все больше проступало в нем ящериного, крокодильего. Я не чувствовал опасности. Хотелось разглядеть его поближе. Что он сделает, когда моя рука окажется у него под носом?

Нос у него был гладкий, треугольно острый, как у ящерицы или утюга. Глаза, видимо, не могли глядеть прямо, поэтому он поворачивал ко мне свою плоскую морду, моргал, чуть наклоняясь, как будто хотел расслышать, что я готовлюсь ему сказать. Сказать мне было нечего. Я боялся спугнуть зверя и, будто нарочно, почувствовал, как зачесалась под мокрыми патлами голова, как затекли под весом остального тела ноги, как подкатила к горлу слизь, которую ни сглотнуть теперь, ни выплюнуть. Я не выдержал и попытался вывернуть из-под себя окаменевшую ступню. Огромная ящерица дернулась и, как могла скоро, поползла прочь. Я вскочил и, цепляясь за ветки, чтобы не свалиться на ватных ногах, пошел следом за длинным, струящимся среди папоротников хвостом. Я не успевал, терял его из виду, расстраивался, но потом снова слышал земляной шелест, бежал к нему и снова заставал один только ускользающий буро-зеленый кончик. Совершенно я потерял его, когда лес передо мной посветлел, когда запахло холодной, сытой после дождя рекой. Ящер пропал. Когда я вышел на невысокий песчаный берег, не нашел даже следов от его плоского тела и когтистых лап. Имя этой реки я знал, имя ее – Ветлуга.

Как я мог так заплутать? Отсюда до Пыжмы километров шесть по прямой. Теперь-то, по реке и притокам, я легко бы вернулся к дому, но на ветру я продрог, одежда прилипла к коже. И я больше не был настолько уверен в своем внутреннем компасе. Плевать! Надо идти до Ветлужской, дождаться поезда там и поехать в город. И пусть бы оно все пропало пропадом. И дом вместе с Игорем и свидетельством о его смерти. Я шагал широко, размахивая руками, когда она вышла ко мне навстречу из лесополосы. Я сначала автоматом поздоровался, но узнал тележку, а потом уже и ее саму под слюдяным дождевиком. Женщина из Сияния.

– День добрый! А что это вы гуляете? В такую-то погоду…

Я коротко отбил, что иду к станции, что поеду домой, но уже остановился под ее тревожными глазами.

– Как же это домой? Такой мокрый. Вы же заболеете. Сейчас ковид. Думаете, он прошел? Никуда он не делся. Сядете в автобус, чихнет на вас кто – и все. Нет, идемте, тут пятнадцать минут, а пока…

Она протянула мне бутылочку из-под элеутерококка:

– Спирт там, на травках, я сама это. Ну чего же вы? Глотните, не отрава.

Я хлебнул, больше чтобы не обижать жалостливую женщину, имени которой не знал.

– Тамара. Я до магазина ходила. Сыну печенье, молока взяла, а еще привезли в заморозке рыбные котлетки. Гадость, но больно удобно.

Я слушал и не понимал, почему я иду за ней. От спирта и Тамариной заботы потеплело. Я пытался всмотреться в лицо ее сбоку сквозь небесно-прозрачный полиэтилен капюшона. Теперь она казалась моложе, чем вчера