Пыжма - Елена Антипова

– Дышит! Дышит, сука!

Я пытался открыть глаза, но ресницы слиплись от сухого гноя. Я тер веки пальцами, чувствовал, как кожу царапают острые песчинки. Я не вполне еще проснулся и опешил от такого грубого обращения, ожидая увидеть над собой Влада, или Василия, или другого, случайного, не знакомого мне человека. Но сначала мелькнули перед носом брючины с лампасами, а потом с высоты их опустилось ко мне лицо Константина:

– Сколько пальцев?

Он водил у меня перед глазами острым углом среднего и указательного. Два.

– Встать можешь?

И правда, говорить на «вы» с человеком, скрючившимся в жухлой траве возле бани, было бы странно. Я оперся на локоть, сел.

– Лучше совсем вставай, земля ледяная. Чего тебя среди ночи мыться потянуло?

Я не знал, как рассказать ему о мертвеце. Константин подал мне руку, я встал. На левой ноге сланца не оказалось. Я берег босую ступню, стоял на одной правой.

– Пошли в дом. Я, главное, выхожу на двор и чую, дымом тянет. Повезло тебе, что меня приспичило. Так бы угорел.

Над лесом светлело, из-за банного запаха вокруг словно проснулся деревенский дух. Но не было слышно ни петухов, ни жаворонков. Не мычали со дворов разбуженные к дойке коровы. Деревня молчала, на мертвом ее лице глаза были закрыты, уши и рот забиты однажды на зиму паклей, а расконопатить их больше некому. Мы добрели до калитки, и я замер, не решаясь идти дальше.

– Ну чего ты, Дим? Я на «ты», и ты ко мне можешь, как родные уже, е-мое.

Горло, воспаленное, раздраженное дымом и предутренней сыростью, саднило. Я прохрипел, что в доме ночью появился чужой человек, и мне пришлось укрыться в бане. Константин положил ладонь на кобуру, жестом приказал мне ждать. Он, стараясь не скрипеть петлями, прошел в огород и, пригнувшись, под окнами пробежал вдоль стены дома. Я прошел следом и остановился за сараем. Константин влетел во двор. Я слышал, как глухо стучат по ступеням крыльца его сапоги. Все стихло, и скоро полицейский вышел ко мне, поджав губы:

– Что ж вы… Что ж ты сочиняешь, Дима? Нету там никого.

Прежде чем я успел отстраниться, он накрыл ладонью мой лоб.

– Ну е-мое! В койку иди, страдалец. Сейчас таблетку выпьешь, полегче станет.

Следом за мной он вошел в дом, подкинул в подтопок дров, включил плитку и подогрел воды для меня.

– Ни чаю, ни черта нет. Ты спи, я к себе сгоняю и вернусь. Проснуться не успеешь. Еще надо баню твою проверить. Я залил, но мало ли.

В теплой избе я стал послушным, как ребенок. Проглотил предложенную таблетку, напился прямо из горячего ковша, обхватив рукоять одеялом. В печке играл огонь, добрый. Над ним все так же свисали заплетенные в косы нитки. Я стащил куртку и сырые носки, отер кое-как лицо непонятной тряпкой. Хотелось снять и белье, но даже в нынешнем моем состоянии это было бы слишком. Хотя, кажется, теперь я доверял Константину вполне. Он спас меня, с чего бы ему теперь лгать? Нужно будет прямо спросить его о Тамаре. А пока я зарылся в одеяло, удивившее меня уютом, обнявшее меня, как бабушкино из детства. Где-то вдалеке я слышал, как скрипнула за Константином дверь. Меня даже не встревожило, что следом за этим снаружи в замке повернулся ключ.

За дымящейся беляной по берегу бежал мужик. Уже давно следом за ним никого не осталось, давно уже никто не провожал исчезающий ковчег даже взглядом. Спасенные поводыри ее сидели теперь по кабакам, рассказывали, матерясь и кашляя, как выбрались, как выплыли, как в последний момент подали руку другому, сидящему тут же, живому. Пьяные, целовались потом, обнимались, успели подраться и выбранить баб за их глупые причитания. А этот, последний, все бежал. Иногда он отставал, запыхавшись, падал на колени, как подстреленный лось. Беляна, словно дожидаясь его, упиралась углом в песчаную отмель. Он нагонял выступавшие над водой угли, хотел спуститься к ним, думал, не махнуть ли поперек реки, не поймать ли хотя бы то, что осталось. Ведь раз плывет, значит, есть в ней еще что-то? Доброе дно, крепкие ребра, тяга плыть дальше в ней есть. Но течение снова подхватывало огарок, и нужно было бежать снова, запинаясь о голые сосновые корни. И он бежал.

В кухне хлопотала бабушка, бубнило радио, передавали старые-старые новости и забытые песни. Но я приближался к полному пробуждению, остро разбивался и опадал осколками морок. Я открыл глаза. Константин, забывшись, бубнил себе под нос что-то музыкальное и подметал лысым веником пол. Я чувствовал себя почти хорошо. Голова раскалывалась, но горло перестало болеть, и даже получалось дышать одной ноздрей. Я засопел, уверяясь в этой своей способности. Константин заметил меня:

– Ну как? Ничего? Я бульон в банке принес, греется. Пожрать тебе надо.

Новое обращение это, без церемоний, все еще удивляло, но больше радовало. К тому же жрать и правда хотелось.

– А еще вот, кастрюлька. Она мелкая, но это так, воду на чай закипятить.

Как хлопотливая мамка, Константин метался по избе. Неужели он думает, что я здесь задержусь? Не стоили стольких усилий ни я, ни моя болезнь, ни этот обреченный дом. Я прошел в кухню, умылся, пригладил ладонью сальные патлы. И увидел на столе свой смартфон с хвостом зарядного устройства.

– А. Это я после кладбища метнулся. Представляешь, никто не взял. Даже не пожаловались на подозрительный предмет. Нету у наших граждан бдительности никакой.

Я приложил указательный, экран замелькал кучей уведомлений. Мать, конечно, оборвала все провода и закидала сообщениями во всех мессенджерах. Я прокашлялся и набрал ее. Пришлось соврать, хотя в какой-то мере это была правда, что пил, что простыл и ночевал у Николая, коллеги с прошлой работы.

– Ну врешь же в глаза. Я тебя уже сто раз похоронила, в «Лиза-Алерт» ищут тебя, в полиции заявление. И Николаю, конечно, я звонила.

Константин помогал коварным шепотом:

– Скажи, что у бабы.

И я ухватился за эту ложь. Повинился, сознался, что был у женщины. С ребенком. В деревне. В какой? Я снова соврал, назвал первую, что пришла в голову после Пыжмы, большую деревню на юге области. На вопросы материны отвечал, представляя Тамару. Мать все еще пробовала злиться, но я чувствовал, что там, в крохотной комнатушке своей, она улыбается, почесывая загривок кошки Машки.

– Хорошая, что ли?

Я отвечал, что пока не разобрался, что не хочу поспешничать.

– А чего ждать? Взрослые люди. Ты