Лысая - Маша Константиниди

– стыд, страх, злость. я совсем не умею злиться, умею только плакать. и я заплакала. я говорила, что это алопеция и не рак, что мне просто нужен парик. я точно знаю, что мама была со мной там, в этом салоне. но что она делала, говорила, я не помню. я вообще совсем плохо помню этот день и этот магазин. даже сейчас, когда я пишу роман, пытаюсь залезть туда поглубже, пользуюсь всеми возможными и невозможными способами работы с памятью, о которых мне рассказали на курсах по creative writing и автофикшену, я не могу воспроизвести в своей памяти ничего, кроме растерянного лица евгения чичваркина.

зачем-то, почему-то, как-то мы купили этот долбанутый парик. я хочу написать маме прямо сейчас: мама, зачем ты разрешила мне его купить, зачем ты потратила на это деньги, почему не настояла, почему не увела из этого салона сразу же. но я не пишу. я знаю, что маме было тоже тяжело и страшно, что она была растеряна чуть ли не больше моего. мне грустно, что мне было хуже, что я была ее ребенком, а ее помощи мне не хватало. я знаю, что она помогала как могла. она хорошая мама.

мне не казалось, что я выгляжу хорошо в этом парике. и уже через пару дней, на первой неделе сентября, стало понятно, что мы зря потратили двадцать тысяч: очаги добрались и до фронтальной зоны. где-то в сантиметре от линии роста волос появился крохотный, размером с подушечку мизинца, очаг. я посмотрела на него в зеркало, потерла пальцем, на кожный жир тут же приклеилось еще два волоска. этот парик больше не мог меня спасать.

второй магазин я случайно нашла на дубльгисе. мы доехали по фиолетовой ветке метро до «таганской», прошли по большим каменщикам, я старалась не смотреть на себя в отражении витрин, просто читала вывески. салон элитных париков. слово «элитный» нужно запретить, от него воняет презрением.

александра была полноватой и доброй, предложила нам с мамой чай с конфетами «рачки». я сразу вытащила пакетик гринфилда из бумажного стаканчика, но чай всё равно успел стать горьким. салфетка тут же размокла под пакетиком, а остатки чая растеклись по маленькому подносику, подтапливая «рачков». ничего, рачки выживут.

нас провели в отдельный кабинет, просторный и уставленный головами-манекенами. мама присела на диван, а я напротив зеркала, как у парикмахера. почему у парикмахеров и в примерочных всегда такой свет, что хочется заплакать? или мне хотелось не поэтому?

мы что-то примеряли, александра научила меня надевать сеточку и помогала парику усесться. а потом достала его. nuance deluxe от ellen wille. слово «делюкс» тоже не стоит использовать приличному человеку.

я улыбнулась и кивнула маме в зеркало. мама тоже улыбалась. наша улыбка стоила девяносто тысяч рублей. александра сделала на парик укладку, вытянула пряди на брашинг.

– ты довольна? – спросила мама, когда мы вышли из салона.

– спасибо большое. пойдем куда-нибудь покушать? – вдруг захотелось есть и жить.

я знала, что за этим последует жесточайшая серотониновая яма, но прямо сейчас улыбалась, потому что снова была похожа на себя, такую, какой я себя помнила. блондинка с удлиненным каре. я бесконечно поглядывала на себя на фронтальную камеру, поправляла укладку. дома меня ждало еще и новое пальто, я представляла, как завтра ворвусь в корпус на хитровке, и всё засыпет блестками, цветами и лентами, буквально начнется последняя сцена из мюзикла «отверженные», где все поют про то, какие они теперь свободные и счастливые. я бы стояла на баррикаде из парт и макбуков, пальто бы развевалось на ветру, а мои однокурсники кидали бы в меня цветы. это как минимум.

ощущалось все действительно странно: мозг обманывался, забывал, что волосы не мои. я ловила себя на ощущении, будто снова всё могу. как будто эти локоны – не просто парик, а символ возвращения к жизни, к нормальности. это не просто аксессуар, это маска, которая делает меня мной. я шла по улице, и прохожие смотрели, но не с любопытством, не с жалостью, а просто как на кого-то обычного. и от этого становилось легко и свободно. мне нравилось снова быть обычной.

две недели я жила на подъеме. потом уехала мама, тепло сентября сменилось низким небом и дождливым октябрем, приближалась сессия. а потом начались бесконечные шарфы и шапки. шарфы и шапки – это убийцы париков.

натуральные парики, особенно выкрашенные в блонд, стоят дорого и живут не очень долго. их стоит относить на уход раз в месяц, я делала это раз в полгода, потому что мне было стыдно тратить на это родительские деньги. почему мне было не стыдно покупать на них пиво в три часа ночи, я не знаю.

я бережно расчесывала парик, но иногда ему сильно доставалось: я его очень заносила, в основном потому, что минимум раз в неделю мне приходилось в нем спать. рассказать своему тогдашнему парню андрею про алопецию я не решалась очень долго, и каждый раз, когда он оставался у меня, мне приходилось терпеть и страдать. в целом «терпеть и страдать» – это неплохое описание наших отношений. как с андреем, так и с париком.

парик колтунился, высушивался, требовал бесконечного внимания. и этим напоминал, что никакие это не волосы, не давал забыть, что я болею и что это всё неправда. я старалась обращаться с ним аккуратно, но была грустным подростком: много пила и курила сигареты.

потом этот парик стал тестовым: я красила его в розовый, училась делать локоны плойкой, вытягивала утюжком, пробовала маски и пыталась самостоятельно стричь ему челку. довольно быстро у нюанс делюкса появился брат-близнец. за три с половиной года хождения в париках семья расширилась до шести членов: разной длины, цвета и, как говорила александра, характера. их все кроме меня видели только мама и полина.

с полиной мы начали дружить летом после первого курса, она училась со мной на одном потоке, и мы подписались друг на друга в твиттере. хоть подписчиков у нее было меньше, она казалась мне очень крутой и интересной – с загадочными, умными твитами в ленте. в то лето я бесконечно много сидела в душном читальном зале исторической библиотеки в старосадском переулке и работала – одним из редакторов проекта «1917: свободная история» журналиста михаила зыгаря в какой-то из экстражарких дней я засыпала над стареньким монитором для микрофильмов в поисках каких-то интересных новостей в очередном выпуске газет столетней давности и, почти не глядя, листала второй рукой твиттер. полина как раз там спросила, не хочет ли кто-нибудь выпить пива в центре – в то время почему-то было модно так делать. я ответила ей, что на китай-городе и хочу встретиться. она написала, уже в личку, что едет из одинцово в элке и будет минут через тридцать. вечер переставал быть томным.[4]

мы сели в баре «пороселло» на лубянском