Лысая - Маша Константиниди

проезде, фоткались и болтали. полина была такой же, как в твиттере, – загадочной, далекой, сияющей. кажется, единственный раз человек настолько меня заворожил. она круто одевалась, круто выглядела, при этом почти совсем не красилась, занималась спортом, у нее даже было видно пресс. полина во всем чуть превосходила меня: лучше разбиралась в пиве, больше нравилась парням, читала больше умных книжек, даже успела пожить год в америке. я на ее фоне казалась себе заурядной провинциалкой, не особо понимающей, что вообще модно и важно. мне нравилось, что я нравлюсь полине, это значило, что я чего-то стою. однажды она купила себе пальто, увидев такое на мне, – я думаю, лучшего комплимента я на тот момент не могла даже представить.

комната полины в общаге была самым инстаграмным местом на свете – она умела из говна и палок создать уют, могла попереться в час ночи в строительный магазин за краской, чтобы покрасить стул из икеи, развешивала по стенам моментальные фото и мастерила из бутылок вина подсвечники с красивыми огарками свечей. иногда она делала глупости, и я ее за это немного ругала, но она была такой живой и искренней – я тогда так не умела, да и сейчас, наверное, только приближаюсь к себе. у меня в голове всегда было много «надо» и «так принято», а полина пожимала плечами – «я хочу по-другому». как я хотела, я не знала, но полина учила меня, давала пробовать разное, предлагала то, что нравилось ей.

сейчас мы почти перестали общаться, но совсем недавно увиделись, и я попыталась реанимировать наши отношения. так мы оказались у меня дома – я рассказала, что пишу роман, полина спросила, может ли она посмотреть на парики. я согласилась, думая, что уже обросла чешуей и меня это не заденет. а еще хотелось быть крутой.

– о, круто, такая коллекция. – полина осматривает коробки. – ты прям как рианна!

хочется красноречиво посмотреть в камеру, как герои сериала «офис».

– так нельзя говорить, наверное. все-таки в афрокультуре парики – это отдельная история целая, – мягко блею я.

– да забей, мы ж в россии, у нас из черных только пушкин и мигель.

я опять смотрю на парики. то, что мне приходилось их носить, делает меня уязвимой, маленькой и некрасивой. рианна вообще так не выглядит. у нее парики нарочито яркие, сегодня каре, завтра красные кудряшки до пят. она будто гордится ими. наверное, у нее есть гардеробная с париками – я видела такую у ким кардашьян, – и когда к ней приходит какой-нибудь vogue снимать a day with, молодая продюсерка обязательно просит их показать. мои же парики спрятаны внутри огромного пуза дивана, запиханы подальше, чтобы не гудели напоминанием о своем существовании.

я не могу понять, что чувствую по поводу того, что люди, у которых и так всё в порядке с волосами и они не на хеллоуиновской тусовке, носят парики. наверное, мне кажется это почти незаконным. мне хочется крикнуть «у вас нет права», «вы не заслужили» или даже «почему вам не больно?». парики стоят безумных денег, если бы не скидка «по медицинским показаниям», то мои бы стоили по полторы сотни тысяч рублей каждый. наверное, парики рианны, ким кардашьян, мишель обамы, тейлор свифт и бейонсе стоят в тысячи раз дороже. зачем вообще женщины носят парики просто так? когда это всё началось? кто была та женщина, которая решила, что это отличная идея? клеопатру прощаю, у них там адски жарко. елизавету английскую тоже, все-таки оспа. а марию антуанетту уже не прощаю. наверное, она во всем виновата. мне очень нужно было кого-то обвинить. тупая дура с пирожными и coquette core.[5]

теперь я вижу каждого человека в парике, оказывается, их очень много вокруг нас. я часто впериваюсь взглядом в пробор какой-нибудь девушки в метро, когда стою перед ней в час пик. вижу знакомую сеточку и думаю – рак или алопеция? рак или алопеция? алопеция или рак?

в аптеке неподалеку от дома работает фармацевтка средних лет, она носит рыжеватый искусственный парик с аккуратно завитыми прядями, пряча линию роста волос под повязкой. наверное, никто вокруг нее не замечает этого, но я знаю, как блики ложатся на искусственные парики, знаю как они спадают с плеч при движении. мне хочется поддержать ее, сказать: я знаю, как вам некомфортно, я вас понимаю. но каждый раз я просто улыбаюсь ей и выгребаю остатки кеша из кошелька в баночку с пожертвованиями.

– а у тебя нет красного? или синего? я бы обязательно синий купила, если бы парики носила. – полина внимательно осматривает мои волосяные богатства.

а, ну да – вот почему мы перестали общаться. полина со всей своей непосредственностью была человеком не очень эмпатичным и открытым – глубоко в свои переживания не пускала и моими не особо интересовалась. это стало для меня проблемой.

красного или синего? полин, ты совсем? ну носи обязательно, умница моя. потей под ним в тридцатиградусную жару. бойся, что он слетит от ветра. попадай под дождь и воняй мокрой собачьей шерстью. плачь, что не можешь расчесать колтуны после секса или сна. чешись ходи. пусть у тебя остаются красные полосы от него на голове. я уже говорила про чесотку? чесаться нужно обязательно. еще пусть сеточка колется. но главное – чешись, полин. прям чтобы до крови, с коростами. а знаешь, что дальше будет с коростами? ты будешь потеть, коросты будут размокать, из них будет течь сукровица, подсыхать, прилипать к парику, ты будешь случайно вырывать всё это, когда снимаешь парик. чувствуешь, полин? чувствуешь, сраная ким кардашьян?

– мне больше натуральных цветов нравятся как-то. – я поспешно собираю коробки.

я так и не решилась больше никому эти парики показать: это была не коллекция, это был анатомический музей. я разложила перед полиной свои гнилые внутренности, а она спросила, почему на них нет бантиков. я методично проводила вскрытие, обнажая швы, которыми мама закрепляла резинки, чтобы они плотнее держались; подрезанная сетка lace front, потрескавшиеся силиконовые вставки, на которые клеился парик. а ты спросила, почему этот парик не клоунский.[6]

я не понимаю, чем эволюционно обосновано неумение людей общаться с человеком, который болеет. мама так сильно опасалась меня ранить, что никогда не начинала разговор первой, никогда не спрашивала, как я себя чувствую. папа черствел и засыхал, переставал улыбаться и сворачивал разговор в другую тему – я чувствовала, будто я уже умерла. полина была токсично позитивной, забывала, что я не могу остаться у нее на ночь, потому что мне нужна подставка для парика, шарф для тюрбана и мазь, игнорировала мою болезнь на уровне мысли, не подбираясь к ней нейронами. андрей – я не знаю, что делал андрей. сейчас, когда прошло столько лет, мне кажется удивительным, что я не могу вспомнить о нем